-- Ваше высокоблагородіе, окажите божескую милость: коли будете полицмѣстеромъ, не берите горластаго кучера.
-- Почему же не брать?
-- Севодни, ваше высокоблагородіе, иду изъ лавки и несу вашей милости къ столу бутылку вина да и задумался; а тутъ какъ крикнетъ горластый кучеръ полицмѣстера, я съ перепугу и тряхъ бутылку о земь...
-- Хорошо, Иванъ; только или да поскорѣй подай обѣдать.
Изъ этихъ двухъ разговоровъ вы можете видѣть, что Иванъ не былъ въ черномъ тѣлѣ у своего барина, и хотя этотъ послѣдній, по общей барской мягкости языка, придавалъ своему слугѣ разные эпитеты, но въ сущности прибѣгалъ къ его авторитету въ крайнихъ и затруднительныхъ случаяхъ.
Этотъ-то достойный слуга, оставившій барина своего безъ обѣда, потому что въ Приморскѣ не было ни корюшки, ни ряпушки, ни рябчиковъ, ни тетерекъ, въ настоящую минуту возвратился изъ трактира съ обѣдомъ и, въ сердцахъ разставляя кушанье на столъ, ворчалъ:
-- Окаянный городъ: усё бусурманы. Вѣдь и по ихнему говоришь, ничего не понимаютъ...
-- Что ты тамъ ворчишь?
-- Да вотъ, ваше высокоблагородіе, пришелъ въ трахтѣръ, а тамъ хозяинъ грекъ; а я къ нему: мусью, да почухонски и говорю: вотъ, молъ, баринъ мой безъ обѣда остался -- давай супъ, жаркое, да пирожное... А онъ вытаращилъ свои буркулы и говоритъ: "не понимай!" Ужь такой, право, народъ! по своему не понимаетъ...
Эта выходка Ивана разсмѣшила Бубенчикова; но онъ ничего ему не сказалъ, зная по опыту, что его вѣрный слуга твердъ въ своихъ убѣжденіяхъ и на всѣ разсужденія и доводы его Бубенчикова отвѣтятъ: слушаю-съ, ваше высокоблагородіе; а, между тѣмъ, про себя подумаетъ: толкуй себѣ что хочешь, а я лучше понимаю. Подъ вліяніемъ этихъ мыслей, Бубенчиковъ съ гомерическимъ аппетитомъ уложилъ въ свой чемоданъ, по выраженію одного моего пріятеля, весь трактирный обѣдъ и, развалившись на кушеткѣ, затягивался съ наслажденіемъ изъ длиннаго чубука.