"Лагерь стоял в низине над рекою, и его затопило. По реке плыли солдатские сундучки, вымытые водою из палаток.
Офицеры разъехались по квартирам, а несколько человек перебрались в деревянную ротонду и заняли читальню".
В такой обстановочке пьяные обезумевшие офицеры играют в "кукушку". Тушится огонь. Один из участников игры превращается в "кукушку". Остальные на него охотятся. "Кукушка" должна притаиться в углу и, крикнув "ку-ку", быстро мчаться в противоположный угол. В это время остальные в нее стреляют.
Бабаев был кукушкой в первую очередь. Обежав все четыре угла, он остается цел и невредим. Но в душе у него подымается звериная злоба. Когда черед доходит до другого, он, нарушив правила "игры", ранит "кукушку".
Выбежав из ротонды, он "вспомнил ярко, что какой-то ученый прожил несколько лет с обезьянами, изучая их язык. Где жил -- неважно, но около него несколько лет визжали и кривлялись обезьяны. Эти странные животные, почти что люди, обросшие шерстью, жили простой и явной, глубокой и жуткой жизнью, -- насмешка над людьми, но... почти что люди. И настоящим людям было смешно, что вместе с обезьянами живет умный и ученый человек".
Люди -- обезьяны; кривляющиеся, визжащие полу-звери, полу-люди. Гораздо лучше звери настоящие, например, сеттер Нарцисс. Бабаев его любит и, главное, уважает. Они понимают друг друга. Между ними нет лжи. Полная откровенность. Ложь -- только между людьми.
Как-то целую ночь Бабаеву не пришлось спать. Он был на "сходке". Всю ночь решали, почему так плохо и так стыдно жить и как нужно жить, чтобы не было стыдно. Бабаеву страстно захотелось уйти в "безглазое", подальше от "колючих, встревоженных, таких жалких глаз". На рассвете он пошел со своим другом, Нарциссом, в лес. В лесу было хорошо, потому что "нигде не было людей; от этого казалось все вдумчивым и белым".
Стал купаться вдвоем с Нарциссом. "В легкой воде чувствовал Бабаев все свое тело, молодое, цельное, гибкое. Он был одно это тело: не думал -- думало оно".
Словом, он на минуту сам превратился в зверя и чувствовал себя легко. К сожалению, окончательно превратиться в зверя не удалось. "Бабаев стал на мелком, по пояс, месте, попробовал встряхнуться так же просто, по-животному, как Нарцисс, и не мог так шумно и ловко. Улыбнулся, подумал: должно быть, умел когда-то, теперь забыл".
В Нарциссе есть то, что утеряли люди: "жизнь такая буйная, темная". Есть благообразие, недоступное людям, этим кривляющимся обезьянам с человеческим лицом. В людях зверь искалечен, почему-то неестествен.