Когда Бабаев натолкнулся на солдата-мародера, ему кажется, что у солдата "лицо черной собаки, Нарцисса". Когда становой рассказывает ему какой-то анекдот, Бабаеву вспоминается "Нарцисс, черная собака, с таинственной душой".
И если бы люди превратились в настоящих зверей, -- было бы лучше. Наступила бы "волчья святость". Звери никогда не лгут друг другу, а "как только сойдутся двое людей, так и начинается ложь".
Почему люди вышли из звериного рая -- Бабаев не знает. Он только чует всем естеством своим, что, перестав быть зверьми, они не превратились в настоящих людей. Поэтому между ними нет общения, ни звериного, ни человеческого. Человек одинок. Если есть чужое я, то оно так ничтожно и уродливо, что считаться с ним не стоит. "Переменятся тысячи религий, бесплодно уйдут миллионы и новые миллионы жизней, чтобы обогреть душу, а душа все-таки останется не обогретой. И, может быть, хорошо это, что всякий по-своему одинок. Потому что человек жив, праведен и свят только тогда, когда остается наедине сам с собою". В лесу, где никого нет, Бабаев случайно натолкнулся на человека за молитвой, и ему "было странно видеть, как сжался один, распускавшийся было цветок-человек, лишь только увидел другого".
Нигде так не оскорбительно чужое я, как в плоскости пола. Бабаев увлекся женой своего товарища по полку. Пока он видел в ней "Нарцисса" -- все шло хорошо, но ему тотчас же сделалось тоскливо, как только около него "закружилось чужое я". Пол возможен или между зверями, или между настоящими людьми. Но ведь людей нет. А быть зверьми люди умели когда-то, но теперь забыли.
Вот Римма Николаевна. Бабаева удивляет, что у нее есть имя. "Просто она осень, в ленивом багреце с позолотой. Почему-то -- и так неважно это -- есть у нее имя Римма Николаевна и какое-то длинное прошлое".
Вот другая женщина. Надежда Львовна. По долгу службы Бабаеву приходится охранять ее от возможного нападения экспроприаторов. Дело происходит за городом, на даче. Ночью он начинает о ней думать: "Вот оно спит теперь рядом -- спит, иль нет? Почему оно -- человек и зовут его Надежда Львовна?" "Как дымок от папиросы, отплывало от нее ее имя, случайное и ненужное, два немых слова".
Итак, у них есть имя. Бабаев подходит к ним "как-то животно просто, как гончие собаки" и случайно натыкается на мешающее ему имя. Имя, лицо тотчас же отталкивает его. "Гончая" куда-то исчезает, остается одинокий, не обогретый человек.
Я отсюда вижу возмущение читателей. Ведь это проповедь озверения. В наш век прогресса и культуры, в век равноправия женщин, граммофонов, гражданских браков и аэропланов такая проповедь возмутительна. Это варварская порнография и т.д. и т.д.
Но погодите. Вникните повнимательнее в психологию Бабаева. Он ничего не проповедует. Он только не лжет и просто обнажает свои раны. Он бы и рад подойти к людям не по-звериному. Он бы и рад отогреть свою душу, выйти из одиночества. Но для этого ему надо найти подлинный человеческий лик. И не один он виноват, что такой лик найти трудно, что кругом него все "мертвые души", или "свиные рыла".
В том-то и трагедия Бабаева, что люди для него или звери, или мертвецы. Весь смысл романа, все томление Бабаева -- есть томление по человеку, поиски в человеке образа и подобия Божия. Но если он не знает Бога, то как может он найти его подобие? И разве в потере Бога виноват только один Бабаев?