Молодой метранпажъ, за которымъ мы, немного оправившись, посылаемъ -- сконфуженъ. Однако обѣщаетъ латыша. Дядя Янкель обѣщаетъ еврея.
V
Съ евреемъ ничего не вышло. Не то пятница -- шабашъ,-- не то вовсе нѣтъ никакого еврея. За то съ латышемъ, котораго привелъ Ер.-- сговариваемся. Отъѣздъ въ субботу, затемно. Никакихъ переодѣваній. Довезетъ до мѣстечка Щ., а тамъ сдастъ "куджину". Тамъ ужъ до польскаго поста, верстъ, будто-бы, пятнадцать... Денегъ требуетъ вдвое, но мы уже ни на что не смотримъ. Опятъ думаемъ, что продать Янкелю (но уже почти нечего!) опять укладываемся.
Въ сумерки лежимъ на койкахъ. Пылаетъ печь, за стѣной сынъ Янкеля заунывно пиликаетъ на скрипкѣ. На сердцѣ ненадежно. А вдругъ и латышъ надуетъ?
На утро, въ 4 часа,-- встаемъ. Глубокая ночь. На столѣ мерцаетъ свѣча. Янкели тоже поднялись. Послѣдняя торговля, уплата новыхъ чудовищныхъ счетовъ,-- ждемъ. Шесть часовъ -- нѣтъ латыша. Семь -- нѣтъ. Начинаемъ думать: это ловушка. "Они" не отпустятъ насъ, пока "честно" не оберутъ до нитки.
Янкель, по поводу отсутствія латыша, только пожимаетъ плечами: не "его" человѣкъ. Кр.-- отсутствуетъ.
Опять наша спутница увѣряетъ насъ, что нечего унывать, что все будетъ отлично, а что мы задержались -- лучше: она поправилась, а морозъ полегчалъ.
Стукъ въ окно: пріѣхали. Въ темнотѣ выходимъ на дворъ. Молча, тихо, усаживаемся. Евреи страшно торопятъ: скоро будетъ свѣтать.
Скрипятъ тщательно запертыя ворота. Мы выѣзжаемъ. М. и Г. впереди, на однихъ розвальняхъ со вчерашнимъ латышомъ, я и З. на другихъ, съ его братомъ.
Молчимъ. Безшумно ѣдемъ черезъ все спящее мѣстечко. На темномъ небѣ еще виситъ мѣсяцъ, желтый, какъ лимонъ. Вотъ, миновали низенькіе, нахохленные подъ снѣгомъ, домики. На встрѣчу, по дорогѣ,-- много народу сразу. Жутко.