ГЛАВА XIII. Послѣ долгихъ лѣтъ
Я имѣю твердое намѣреніе навязать когда-нибудь многотерпѣливой публикѣ статейку о поѣздахъ желѣзныхъ дорогъ.
Поймите что я не намѣренъ говорить о паровикахъ и вагонахъ, о рельсахъ и сигналахъ; также и не о сообщеніяхъ между пассажирами и кондукторами, ибо теперь пришли къ убѣжденію что первые должны спокойно готовиться быть убитыми, задавленными или сожженными заживо, и что простѣйшіе способы для огражденія ихъ отъ подобныхъ опасностей находятся въ высочайшемъ презрѣніи, въ глазахъ равнодушныхъ директоровъ желѣзныхъ дорогъ. Нѣтъ, я хочу лишь потолковать о характеристикѣ этихъ поѣздовъ, потому что бываютъ также и поѣзды достигающіе въ цѣлости и во время мѣста своего назначенія. Поѣзды бываютъ разные. "Дикій Ирландецъ", "Шотландскій экстренный поѣздъ", "Парламентскій поѣздъ", обыкновенный "пассажирскій" поѣздъ, доставляющій въ Лондонъ дѣловыхъ людей; поѣздъ, привозящій съ моря пассажировъ изъ Индіи, и тотъ что сопровождаетъ вестъ-индскую почту, всѣ они имѣютъ свои отличительныя черты, хорошо знакомыя носильщикамъ, извощикамъ и слугамъ гостиницъ; отчего же должны онѣ оставаться безызвѣстными царицѣ-публикѣ?
Парицѣ-публикѣ некогда самой замѣчать ихъ, не то, что бы сталось съ сочинителями "статеекъ"? Извѣстно что всякій предметъ брошенный, какъ бы то ни было легко, какимъ-либо, находящимся въ быстромъ движеніи, тѣломъ пріобрѣтаетъ долю этой быстроты и бываетъ способенъ нанести тяжелый ударъ. Я полагаю что вслѣдствіе того что люди такъ быстро катятся во время путешествія по желѣзной дорогѣ, они и выскакиваютъ съ такой поспѣшностью изъ вагоновъ, разъ достигнувъ цѣли своего странствія. Въ былые дни почтовыхъ каретъ, мы не спѣша вставали съ мѣста, расправляли себѣ ноги, осматривались кругомъ, мѣнялись словомъ и шиллингомъ или двумя съ кондукторомъ, а иногда и позволяли себѣ какое-нибудь невинное подкрѣпленіе силъ, прежде нежели снова пускались въ путь. Но на желѣзной дорогѣ, вы никогда, ни за что не позволите джентльмену сидящему прямо около двери выдти первому изъ вагона. Вы протираетесь мимо его, наступая ему на ноги, тыча ему прямо въ лицо вашимъ дорожнымъ мѣшкомъ, вашей палкой и вашимъ зонтикомъ. Нагруженные своимъ багажемъ, вы застряваете въ дверяхъ, возмущаясь даже противъ благонамѣренныхъ усилій носильщика желающаго облегчить васъ отъ ноши. Вы нанимаете извощика, когда поѣздъ еще находится въ быстромъ движеніи. Вы требуете выдачи своего багажа, какъ будто вы единственный человѣкъ обладающій багажемъ; и хотя вамъ рѣшительно не предстоитъ никакого дѣла на весь слѣдующій часъ, вы ведете себя какъ будто вы посолъ, несущій съ собой не терпящую отлагательства вѣсть, или какъ будто вы лишь сейчасъ вырвались изъ дома сумашедшихъ. Вы вѣроятно скажете что вы никогда не дѣлаете ничего подобнаго, что вы-то именно тотъ джентльменъ который сидитъ прямо около двери, но вы согласитесь что другіе дѣлаютъ все это, и этого съ меня вполнѣ довольно, потому что каждый скажетъ мнѣ то же самое.
Отдѣлъ индѣйской почты благополучно прибылъ въ субботу вечеромъ, наканунѣ бала мистрисъ Виллертонъ, а на поѣздѣ отправившемся отъ моря пріѣхало на этотъ разъ необычайное множество пассажировъ. По телеграфу прилетѣло предъ тѣмъ много вѣстей, добрыхъ и худыхъ, изъ Марселя, изъ Парижа и изъ Дувра, и на платформѣ толпились жены и дочери, отцы и матери, братья, сестры и друзья, жаждавшіе встрѣтить тѣхъ что возвращались домой, послѣ долгихъ лѣтъ, или желавшіе взглянуть на чужое лицо, принявшее послѣдній взглядъ того кому не суждено уже болѣе озарить своимъ присутствіемъ родной домъ.
Поѣздъ остановился и поднялось обычное смятеніе и Вавилонское смѣшеніе языковъ. Кого находили, кого нѣтъ. Волна путешественниковъ бросилась вонъ изъ вагоновъ, волна привѣтствующихъ ихъ друзей стремительно кинулась имъ на встрѣчу. Обѣ волны слились, забушевали, хлынули вмѣстѣ впередъ, а черезъ нѣсколько времени разлились и исчезли, оставивъ на платформѣ одинокаго, какъ бы выброшеннаго бурей путника. Это былъ человѣкъ лѣтъ сорока, но казавшійся старѣе на видъ, благодаря почти муміеобразному виду, сообщаемому людямъ долгимъ пребываніемъ въ жаркомъ климатѣ. Онъ лишь только воротился изъ Смирны, послѣ двадцати-двухъ-лѣтняго отсутствія, и звали его Андрью Стендрингомъ. Это былъ тотъ самый Андрью Стендрингъ что родился и выросъ въ неуютномъ домѣ, что любилъ Джулію Дунканъ, похищенную у него Бертрамомъ Эйльвардомъ, что встрѣтилъ потомъ предметъ свой любви на Мальтѣ, въ предполагаемомъ вдовствѣ и крайней нуждѣ, и привезъ ее назадъ въ Англію, безъ единой порочной мысли; тотъ самый Андрью Стендрингъ котораго родной отецъ считалъ обольстителемъ ея, и ради котораго, отецъ этотъ сохранитъ до гроба страшный рубецъ, вспыхивавшій и разгоравшійся на щекѣ его, при малѣйшемъ волненіи.
Прибывъ въ Смирну для управленія дѣлами отрасли торговаго дома Гедда, Стендринга и Мастерса, онъ увидалъ что ему придется много кое-чего передѣлать и много кое-чего устроить тамъ вновь. Прикованной къ бюро съ дѣтства, онъ пріобрѣлъ огромный навыкъ дѣловой рутины. Можетъ-быть, онъ относился не довольно снисходительно къ лѣни и медленности восточной жизни и слишкомъ придерживался формальности и дисциплины. Эти послѣднія свойства глубоко, путемъ тяжелой школы, вкоренились въ немъ. Онъ считалъ своимъ долгомъ внушать ихъ и другимъ и возстановилъ противъ себя цѣлую толпу, исполненную зависти, ненависти и лукавства. Но съ теченіемъ времени, вліяніе неуютнаго дома стало мало-по-малу изглаживаться, природныя свойства его стали обозначаться яснѣе, и онъ выказалъ себя наконецъ достойнымъ любви, тихимъ и кроткимъ человѣкомъ, и болѣе нежели съ лихвой пріобрѣлъ себѣ общее расположеніе, потерянное было имъ въ началѣ опрометчивостью поведенія. Онъ принялся за изученіе страны, ея языка, ея образа жизни и ея нуждъ; и скоро убѣдился что дѣлопроизводство считавшееся весьма успѣшнымъ въ былые дни монополіи Левантской компаніи, когда корабль являлся туда лишь разъ въ два мѣсяца, было несвоевременно въ наши дни, когда каждую недѣлю приходили пароходы и почта, и право торговли стало свободнымъ. Въ виду измѣнившихся обстоятельствъ, онъ дѣйствовалъ съ осторожностью и съ умѣренностью; но къ несчастію, въ своихъ прежнихъ операціяхъ, основанныхъ на правилахъ формальности и устарѣлыхъ преданій, онъ предоставилъ врагамъ своимъ оружіе, обратившееся теперь прямо противъ него. Хуже всего было то что довѣряя своей болѣе зрѣлой опытности, онъ осмѣлился пренебрегать указами лондонскаго дома и относиться если и не съ презрѣніемъ, то съ небрежностью къ жалобамъ и обвиненіямъ, поднявшимся тамъ противъ него. Длинная переписка, тонъ которой становился все менѣе и менѣе почтителенъ съ одной стороны, и все болѣе и болѣе повелителенъ съ другой -- завязалась между сыномъ и отцомъ и кончилась отставкой перваго отъ дѣла и приказаніемъ воротиться назадъ.
Отставку онъ принялъ, но назадъ не воротился. Онъ уже успѣлъ въ то время пріобрѣсть репутацію проницательнаго и основательнаго человѣка и ему не трудно было начать самостоятельное дѣло. На его долю выпадали удачи и неудачи, но вообще дѣло его процвѣтало, а черезъ двадцать лѣтъ устойчиваго самостоятельнаго труда, когда всѣ готовы были поклясться что онъ на всю жизнь пустилъ корни въ этой странѣ, имъ вдругъ овладѣло внезапное стремленіе бросить и сдать другому свое дѣло, продать свой торговый домъ и возвратиться, какъ онъ говорилъ, домой.
Онъ положилъ за правило объяснять всегда законными причинами всѣ свои дѣйствія себѣ и всякому имѣвшему право требовать у него отчета. Въ теченіи многихъ лѣтъ онъ ни разу не предпринималъ никакого важнаго шага не убѣдившись предварительно что онъ имѣлъ основаніе предпринять его. Въ жилахъ его было слишкомъ много крови старика Джебеза, не дозволявшей ему допускать въ его лѣта какихъ-либо фантазій и капризовъ, и однако онъ также не былъ въ состояніи объяснить себѣ силу потянувшую перепеловъ летѣть къ востоку, какъ и то безумное желаніе что влекло его на западъ. Онъ и не пытался разрѣшить себѣ вопросъ этотъ; когда онъ думалъ объ этомъ, то лишь удивлялся, какъ это онъ до сихъ поръ не убѣжалъ отсюда въ теченіи послѣднихъ десяти лѣтъ. Планы его были составлены съ большой точностью. Ему нужно было устроить еще окончательно нѣкоторыя дѣла въ Александріи, въ Константинополѣ, въ Тріестѣ. Это должно было уже составить порядочное путешествіе. Изъ Тріеста онъ хотѣлъ проѣхать чрезъ Италію, Германію и Францію -- домой. Ему хотѣлось взглянуть на вѣчный городъ, на Рейнъ, на Парижъ и еще на другія мѣста, которыя, какъ ему показалось, ему пришло время посѣтить. Онъ хотѣлъ путешествовать не торопясь, пользуясь всѣми удобствами. Дѣйствительно, онъ поѣхалъ въ Александрію и тамъ встрѣтился съ пассажирами изъ Индіи, выжидавшими парохода идущаго въ Марсель, случайно запоздавшаго на нѣсколько дней. Уже цѣлые годы не слыхалъ онъ столько звуковъ своего роднаго языка. Сѣдые старики генералы, положительные граждане, мелкіе чиновники, воспользовавшіеся первымъ отпускомъ, зажиточные купцы, проживавшіеся искатели приключеній, капитаны морской службы, лишившіеся своихъ судовъ, инженеры составившіе себѣ блестящую будущность, больные мужья, возвращавшіеся на родину къ своимъ женамъ, люди съ блестящими надеждами на будущее и люди безо всякихъ опредѣленныхъ надеждъ, всѣ они вели себя какъ толпа школьниковъ спѣшившихъ домой на каникулы, въ былые дни, когда мальчики были мальчиками и не стыдились признаваться въ этомъ. Среди всѣхъ этихъ разговоровъ о родинѣ и о близкихъ друзьяхъ, Андрью Стендрингомъ овладѣла смутная мысль что и его ожидаетъ чей-то привѣтъ въ родной землѣ; и онъ пришелъ къ убѣжденію что дѣла его въ Константинополѣ и Тріестѣ какъ-нибудь и сами собой усгроятся, и что впрочемъ провались они совсѣмъ; что Римъ и Парижъ не убѣгутъ, и Рейнъ останется на своемъ мѣстѣ, если только Бисмарку не вздумается поджечь ихъ. Онъ взялъ билетъ на родину, и благополучно прибылъ туда въ одно время съ индѣйскою почтой, и только лишь когда онъ очутился на Черингъ-Кросской платформѣ, то чувство полнаго одиночества овладѣло имъ, и онъ спросилъ себя зачѣмъ онъ здѣсь и что предстоитъ ему дѣлать.
Во время своего мореплаванія изъ Александріи онъ сошелся въ первый разъ въ жизни съ тѣми бодрыми, мужественными личностями которыхъ мы обыкновенно, не обращая вниманія на ихъ настоящій возрастъ, чествуемъ "молодцами." Лучшимъ молодцемъ изо всего экипажа былъ старый рубака полковникъ, отправлявшійся на родину праздновать свадьбу своей внучки. Андрью Стендрингъ никогда не бывалъ молодъ. Едва переставъ быть ребенкомъ, онъ преобразился уже въ счетную машину. Въ двадцать три года онъ возсѣлъ на колесницу Молоха, придавившую въ немъ всю силу молодой жизни, и отправился на ней давить эту силу въ другихъ. Въ сорокъ два года онъ скитался подобно безпріютному духу около счастливаго кружка, среди котораго десятка два бѣдныхъ офицеровъ и джентльменовъ развлекались отъ скуки морскаго плаванія, открывая глазамъ его новый міръ своими веселыми бесѣдами. Міръ этотъ былъ, можетъ-быть, не особенно прекрасенъ или мудръ, но все-таки это былъ новый міръ для человѣка никогда не знавшаго молодости -- для изгнанника, привыкшаго смотрѣть на свѣтъ Божій какъ на огромный торговый домъ, а на человѣчество лишь какъ на должниковъ и заимодавцевъ, на торговцевъ и покупщиковъ.