Бываютъ монастыри и монастыри. Я полагаю что не мѣшаетъ прибавить щепотку соли къ тѣмъ пылкимъ описаніямъ которыя мы слышимъ иногда о блаженномъ покоѣ и тихомъ счастіи монастырской жизни; но за то слѣдуетъ также нерѣдко высыпать полную солонку изъ противоположной картины, рисуемой намъ иногда Эксетеръ-Галлемъ. Въ иныхъ рукахъ угрюмый бѣлый замокъ близь Сенъ-Мало могъ бы сдѣлаться прекраснымъ представителемъ перваго монастырскаго типа, съ прибавленіемъ впрочемъ щепотки соли; подъ управленіемъ Madame Сенъ-Реми онъ не могъ дойти ни до чего подобнаго второму типу. Крайняя нужда заставила ее предпринять измѣненіе это, и будь она менѣе невозмутимаго характера, она можетъ-быть дала бы почувствовать это тѣмъ на которыхъ никогда не могла смотрѣть иначе какъ на нежеланныхъ гостей. Она была принуждена принять нѣсколькихъ пансіонерокъ чтобъ имѣть возможность сводить концы съ концами, но ни единымъ изъ правилъ среди которыхъ она дожила до сѣдыхъ волосъ не пожертвовола бы она съ цѣлью привлечь или удержать ихъ. Въ замкѣ было довольно мѣста, но недостаточно средствъ для содержанія двухъ отдѣльныхъ заведеній, и такъ какъ невозможно было требовать отъ монахинь чтобъ онѣ измѣнили свой образъ жизни ради пансіонерокъ, то послѣднія должны были подчиняться образу жизни монахинь.
Считаю долгомъ заявить съ самаго начала что въ исторіи Madame Сенъ-Реми не было ничего романическаго. Не было ни обманутой любви, ни ранняго горя, ни благородныхъ друзей, ни разрушенныхъ надеждъ, ничего что бы могло бросить на жизнь ея тѣнь, сгустившуюся съ теченіемъ времени въ тотъ мракъ среди котораго она жила и дышала, принуждая жить и дышать въ немъ и все окружающее ее. Черезъ недѣлю послѣ своей свадьбы, отецъ ея отправился подъ Ватерлоо, гдѣ онъ и палъ, а мать ея умерла въ этомъ самомъ монастырѣ, давъ ей тамъ жизнь. Ближайшіе родственники ея по мужской линіи принуждены были бѣжать изъ Франціи для избѣжанія участи Нея. Не было никого кто бы позаботился о сиротѣ, кромѣ тѣхъ которые закрыли глаза ея матери, и такимъ образомъ монастырь сталъ ея родиной, ея пріютомъ, всѣмъ ея міромъ, а съ теченіемъ времени и предметомъ ея попеченій.
Число пансіонерокъ доходило лишь до девяти, соотвѣтственно числу монахинь. Всѣ онѣ вставали въ пять часовъ, сами перестилали свои постели и убирали свои комнаты, исключая сухопарой Бретонки закупавшей провизію и готовившей изъ нея кушанье, другой прислуги не было. Отъ шести до восьми всѣ сидѣли въ мертвомъ молчаніи ничего не дѣлая. Это называлось meditation и считалось весьма важной обязанностью. Какіе поводы къ размышленію могла доставлять имъ ихъ унылая, безполезная жизнь. Онѣ сидѣли устремивъ глаза на пустыя бѣлыя стѣны, съ мыслями не менѣе пустыми какъ онѣ. Въ восемь часовъ по чашкѣ кофе и по куску хлѣба раздавалось монахиней или пансіонеркой, исполнявшей эту должность поочередно, и затѣмъ начиналась занятія. Въ продолженіи цѣлыхъ ста лѣтъ монастырь славился своимъ искусствомъ дѣлать красивыя полотенца съ бахрамой и разноцвѣтнымъ шитьемъ на концахъ. Всѣ эти полотенца были одного размѣра, однихъ цвѣтовъ, одного узора. Монахини могли бы вышивать ихъ съ закрытыми глазами; однообразіе этой работы тяготило пансіонерокъ; но въ ней не допускалось никакого измѣненія, никакого уклоненія отъ разъ принятыхъ правилъ. Столько-то шитья и вышивокъ, ни болѣе ни менѣе, должно было быть сдѣлано въ назначенный для этого срокъ, а разъ въ недѣлю Бретонка относила произведенія эти въ городъ на продажу. Въ десять часовъ являлся завтракъ, а затѣмъ наступала прогулка для тѣхъ кому было угодно пользоваться ею, состоявшая изъ разхаживанія взадъ и впередъ по террасѣ; позади замка гуляли всегда по три вмѣстѣ -- двѣ пансіонерки съ монахиней или же двѣ монахини съ пансіонеркой. Дозволялось еще гулять одной, но двумъ вмѣстѣ никогда. Въ полдень снова наступало m é ditation на два часа, а потомъ -- работа, безконечное шитье и вышиваніе, длившееся до обѣда, послѣ котораго онѣ могли дѣлать что хотѣли до шести, когда два часа m é ditation долженствовали приготовить ихъ къ постели, если и не ко сну. Не было никакого намека на пріобрѣтеніе какихъ-либо свѣдѣній или на взаимное содѣйствіе къ усовершенствованію какого-либо рода. Монахини давно уже погрузились въ состояніе близкое къ нравственному отупѣнію, а тѣ изъ пансіонерокъ которыя успѣли уже прожить здѣсь нѣсколько времени слѣдовали ихъ примѣру. Развлеченій не допускалось никакихъ; письма не писались и не получались; посѣтителей, исключая священника, пріѣзжавшаго по праздникамъ, никогда не принимали; исключая Бретонки никто никогда не выходилъ изъ замка. Даже та часть пустыря, бывшаго когда-то садомъ, съ которой видна была дорога, была запрещеннымъ мѣстомъ.
Такова была ежедневная жизнь въ монастырѣ Скорбящей Богородицы. Такова была она тамъ, когда Madame Сенъ-Реми впервые увидала свѣтъ среди мрачныхъ стѣнъ его, таковой, вѣроятно, долженствовала она и остаться до той поры когда послѣдняя изъ монахинь предстанетъ предъ лицо Судіи своего.
Несмотря на все это, Эванжелика Ст. Реми не была безсердечною женщиной. При всемъ своемъ холодномъ, внутреннемъ обращеніи она была по своему добра къ особамъ порученнымъ ея попеченію, и когда какая-нибудь пансіонерка возмущалась, что стучалось иногда, противъ убійственнаго однообразія своей жизни, или заболѣвала отъ него, то она не выражала никакого инаго чувства кромѣ удивленія. Сердитое слово никогда не срывалось съ устъ ея. Возмущенію она противостояла терпѣливою рѣшительностію, за больными ухаживала съ рѣдкимъ самоотверженіемъ. Непокорныя усмирялись рано или поздно, больныя умирали или выздоравливали, какъ было Богу угодно. Лишь одна система ихъ жизни была непоколебима.
Что касается до пансіонерокъ, то пріемъ ихъ скоро бы прекратился, еслибы первыя молодыя дѣвицы поступившія подъ надзоръ Madame Сенъ-Реми были обыкновенными лицами своего пола и общественнаго круга. Къ счастію, или если хотите къ несчастію, онѣ были не таковы. Строгія правила монастыря и твердость характера его настоятельницы заставляли многихъ духовныхъ лицъ, повѣренныхъ семейныхъ тайнъ, рекомендовать обитель эту какъ мѣсто временнаго заключенія для дочерей вышедшихъ изъ повиновенія родительской власти, и послѣднія оставляли стѣны его настолько укрощенными, настолько готовыми загладить прошлое и согласными заранѣе на всѣ условія необходимыя для ихъ освобожденія, что слава системы Madame Сенъ-Реми разнеслась во всѣ стороны, и она могла бы легко удвоить число своихъ питомицъ, еслибы пожелала этого.
Она, бѣдная простая женщина, жившая такъ далеко отъ свѣта и соблазновъ его, ничего объ этомъ не знала. Судя о плоти людской по маленькимъ чернымъ овечкамъ присоединявшимся отъ времени до времени къ ея паствѣ, она приносила благодареніе судьбѣ, избавившей ее отъ искушеній лукаваго, и имѣя дѣло все лишь съ непокорными и виновными, она довольно естественнымъ образомъ пришла къ заключенію что все было преступно и непокорно по ту сторону сверкающихъ бѣлыхъ стѣнъ. Еслибъ она знала даже всю правду, то вѣроятно и тогда взяла бы на себя возложенную на нее какъ долгъ неблагодарную задачу; но измѣнить систему свою съ цѣлію сдѣлать задачу эту менѣе трудною и опасною.... Нѣтъ, ни за что въ мірѣ! Даже еслибы смерть и безуміе были слѣдствіями ея.
Она чуть было не узнала какими глазами внѣшній міръ смотритъ на ея дѣятельность, отъ изящно одѣтой дамы которой было такъ трудно протащить шлейфъ свой черезъ репейникъ покрывшій дорогу отъ калитки къ замку. По своему обыкновенію, послѣдняя сдѣлалась уже было чрезвычайно сообщительна касательно своихъ частнымъ дѣлъ, какъ вдругъ священникъ прервалъ ее.
-- Если не ошибаюсь, миледи Виллертонъ подробно писала уже объ этомъ предметѣ Madame Сенъ-Реми? сказалъ онъ.
Madame Сенъ-Реми утвердительно кивнула головой.