"1844. Сентября 8го.-- Мистрисъ Эйльвардъ -- мальчикъ -- въ половинѣ десятаго -- ночью -- три часа и двадцать двѣ минуты -- докторъ Джойсъ. Окрещенъ Бертрамомъ -- преподобнымъ мистеромъ Сирметъ, октября 19го.-- Заплачено."
-- Бѣдный малютка! замѣтила мистрисъ Крауфордъ, между тѣмъ какъ Андрью пожиралъ глазами эти строки. Ему чуть было не пришлось очень плохо, въ самый день крестинъ его. Его отдали на руки дѣвочкѣ, прислуживавшей имъ, чтобъ она переодѣла его у камина; а неловкая дѣвчонка уронила его съ колѣнъ своихъ прямо на рѣшотку, и вмѣсто того чтобы сейчасъ же поднять его, съ крикомъ бросалась бѣжать по всему дому. Онъ обжегъ себѣ бѣдную головку свою, прямо за лѣвымъ ушкомъ. Я сама перевязала ему это мѣсто и залѣчила его какъ могла, но оно такъ никогда и не зажило хорошенько, обжоги плохо заживаютъ, знаете. Кожа такъ и съежилась вокругъ этого мѣста, точно маленькая рыбка или звѣздочка. Счастіе что это случилось не на лицѣ, не правда ли, сударь?
-- Бѣдное дитя все равно никогда бы не почувствовало этого недостатка, еслибъ это и случилось такъ, мистрисъ Крауфордъ. Оно умерло такъ рано.
-- Вы увѣрены въ томъ что оно умерло?
-- Господи! Мистрисъ Крауфордъ, почему вы такъ говорите?
-- Не знаю, въ раздумьѣ продолжала старушка.-- Мнѣ кажется очень страннымъ что они записали его шестимѣсячнымъ, когда ему было почти цѣлыхъ шестнадцать, а онъ былъ къ тому же такой большой, сильный ребенокъ для своего возраста. Люди готовые солгать одинъ разъ могутъ солгать и въ другой.
-- Но, скажите мистрисъ Крауфордъ, какую цѣль могли они имѣть?
-- Не знаю, не могу сказать. Я ничего не слыхала ни о матери, ни о ребенкѣ послѣ отъѣзда ихъ изъ Чертсей.
-- И все-таки подозрѣваете?
-- Нѣтъ, сударь, я, собственно говоря, ничего не подозр ѣ ваю. Мнѣ все это кажется лишь страннымъ; но будь я мужъ этой леди я бы постаралась хорошенько разобрать все касательно этой лжи въ приходской книгѣ.