-- Ну хорошо, ничего, ничего. Ты ушибла себѣ ногу?
-- Нѣтъ, папа, только немножко придавила ее; это ничего, пройдетъ.
-- Который теперь часъ?
-- Около половины шестаго.
-- Не болѣе? Газетъ еще не приносили?
-- О нѣтъ еще, папа. Еще никого нѣтъ. Еще не разсвѣтало!
-- Когда принесутъ газеты, то доставь мнѣ ихъ сейчасъ же сюда. Онѣ мнѣ очень нужны. Слышишь Мери?
-- Хорошо, ппа. Не нужно ли вамъ еще чего-нибудь?
-- Нѣтъ, нѣтъ, дитя, ничего. Я только хочу остаться одинъ. Погоди, подай мнѣ Чампіоново письмо. Да не то -- не то; какъ ты глупа, Мери. Ну да, вотъ это. Ты доброе дитя, Мери, благодарю тебя! Поцѣлуй меня, ступай спать, да позаботься о бѣдной Милли. Да еще, Мери, Мери! не забудь про газеты.
Бертрамъ Эйльвардъ прочелъ въ десятый разъ письмо поданное ему его дочерью, и скоро послѣ того задремалъ. Проснувшись, онъ нашелъ газеты, о которыхъ такъ безпокоился, лежащими около себя. Онъ быстро отыскалъ въ нихъ столбецъ посвященный объявленіямъ о пропавшихъ вещахъ и потерянныхъ изъ виду особахъ, и прочелъ тамъ слѣдующее: