-- Ну такъ я пожалуюсь отцу.
-- Подумайте сами, началъ обиженнымъ тономъ Фредъ, -- какъ вы обращаетесь съ человѣкомъ. Вы съ отцомъ все приставали ко мнѣ чтобъ я не видѣлся съ Тейтомъ и Джефреемъ, потому что они дураки, и я отъ нихъ ничему хорошему не научусь. А теперь, когда я сошелся съ умнѣйшими малыми, съ настоящими писателями и тому подобное, вы говорите чтобъ я бросилъ это знакомство. Вы сами не знаете чего хотите, ма; да вотъ что-съ.
-- Я не приглашу къ себѣ мистера Гилля, Фредъ, сказала его мать, возвращаясь къ первому доводу, казавшемуся ей самымъ основательнымъ, потому что ничего объ немъ не знаю.
-- Ну, и Богъ съ нимъ, если такъ; да онъ и самъ не придетъ, если вы и попросите его. Онъ слишкомъ уменъ для того чтобы нуждаться въ вашихъ балахъ.
-- Ахъ, Фредъ! Еслибы ты только немножко болѣе являлся въ порядочномъ обществѣ.
-- О, вздоръ какой! Я скорѣе проведу ночь у Джека Лангема, нежели на балу у самой королевы.
Свѣтская женщина испустила глубокій вздохъ, и затѣмъ разговоръ прекратился. Фредъ отправился за "освѣжительнымъ" и не возвращался домой до полуночи.
Я сказалъ что мать его была болѣе всего виновата во всемъ, и долженъ объяснить почему именно. Она начала съ того что давала ему волю во всемъ, а когда пришло время что избалованное дитя принуждено было дѣлать то что не нравилось ему, его уговаривали дѣлать это не потому что это было хорошо и полезно для него, а потому что рѣшившись сдѣлать непріятную ему вещь, онъ получитъ въ награду что-нибудь пріятное. Такимъ образомъ установилась правильная система подкупа, и въ умѣ мистера Фреда вкоренилось убѣжденіе что нѣтъ ничего глупѣе, какъ трудиться надъ чѣмъ-либо что не доставляетъ ему сейчасъ же вслѣдъ затѣмъ награды. Ребенкомъ онъ не позволялъ умывать себя, если ему не обѣщали за это пирога, а сейчасъ мы видѣли что его нужно было подкупить медальйономъ съ цѣпочкой для того чтобъ онъ согласился сопровождать на балъ мать свою. Мы видѣли также и то что онъ не умѣлъ держать своего обѣщанія и не умѣлъ даже честно заслужить подкупъ.
Мальчикомъ онъ былъ слабаго здоровья, то-есть часто объѣдался и былъ постоянно на рукахъ у доктора -- слѣдовательно его нельля было посылать въ школу. Ему не позволяли сходиться съ другими мальчиками, потому что они были суровы и грубы, да онъ и не нуждался въ ихъ обществѣ. Онъ предпочиталъ дразнить дома слугъ и мучить несчастныхъ созданій бывшихъ еіго наставниками. Онъ не имѣлъ ни одного мужественнаго занятія или вкуса, но отлично вышивалъ шерстями и игралъ на фортепіано. Въ восемнадцать лѣтъ, явившись въ первый разъ въ больницу для неизлечимыхъ мистера Кноуса, онъ былъ ребенкомъ. Двѣнадцать мѣсяцевъ спустя, онъ все еще былъ ребенкомъ, но ребенкомъ умѣвшимъ браниться, пить и курить, подобно испорченному мущинѣ, ребенкомъ знавшимъ внутренность каждаго ночнаго трактира въ Гей-Маркетѣ, и знакомымъ со всѣми средствами добывать денегъ у военныхъ портныхъ и у жидовъ; ребенкомъ на воспитаніе котораго были потрачены тысячи, и плодомъ этого воспитанія было то что въ девятнадцать лѣтъ онъ не умѣлъ писать правильно и не зналъ что четырежды четыре составляютъ болѣе десяти.
Въ исторіи этой мы познакомились съ двумя повѣсами, какъ вы видите, но разница между ними была слѣдующая. Нумеръ первый былъ бросаемъ судьбой изъ угла въ уголъ и подверженъ тому что называется "грубымъ вліяніемъ общественной школы". Выросшій безъ чьего бы то ни было надзора, онъ сдѣлался повѣсой, но честнымъ повѣсой. Нумеръ второй былъ избавленъ отъ этого суроваго воспитанія. Дорога чести широко и свѣтло лежала предъ нимъ. Имя его было ключомъ, могущимъ отворить ему двери лучшихъ домовъ въ Лондонѣ, и однако мы слышали какъ онъ объявилъ что предпочитаетъ провести ночь въ тавернѣ негодяевъ и кулачныхъ бойцовъ, скорѣе нежели быть гостемъ первой дамы своей страны.