Само собою разумѣется что всѣ женщины ненавидѣли ее и считали ее нестерпимою притворщицей, опаснымъ и лукавымъ созданіемъ, но до этого мистрисъ Конвей не было никакого дѣла. Она не обращала вниманія на женщинъ и на то что онѣ думали о ней; но въ то же время она никогда не давала имъ повода взводить на нее какое-нибудь серіозное обвиненіе. Добрые мущины считали ее пустою, но безвредною особой. Недобрые мущины имѣли насчетъ ея свое особенное мнѣніе, основанное на безпрерывной игрѣ ея прекрасныхъ глазъ и выразительной улыбкѣ. Какъ добрые такъ и недобрые мущины одинаково ошибались. Въ характерѣ мистрисъ Конвей было болѣе змѣинаго нежели голубинаго элемента. Женщины были правы на ея счетъ, какъ онѣ всегда бываютъ правы въ обсужденіи особъ своего пола.
Мы уже знаемъ что она жила врозь съ мужемъ, и мы слышали увѣреніе мистрисъ Виллертонъ что въ этомъ случаѣ вина была никакъ не на ея сторонѣ. Дѣйствительно, если вѣрить половинѣ всего того что говорили о проступкахъ ея мужа, ей ничего не оставалось болѣе какъ разойтись съ нимъ. Касательно его поведенія мнѣнія всѣхъ были одинаковы, и онъ самъ добровольно подтвердилъ всѣ обвиненія поднявшіяся противъ него, оставивъ страну безъ малѣйшей попытки опровергнуть ихъ. Оттѣнокъ грусти лежалъ съ тѣхъ поръ на лицѣ пострадавшей женщины, лицѣ которому вышеупомянутая улыбка придавала большую привлекательность. живи она въ давно минувшіе дни, сотни рыцарей готовы были бы идти разыскивать по свѣту ея коварнаго и жестокаго повелителя и вызвать его не смертельный бой. При настоящемъ же положеніи дѣлъ, многіе изъ друзей ея совѣтовали ей привлечь его въ пещеру того всемогущаго волшебника который однимъ розмахомъ пера въ силахъ расторгнуть брачныя узы, будь онѣ даже скрѣплены архіепископомъ съ помощью декана, и будь нѣкогда самъ Гименей приглашенъ на это торжество. Но нѣтъ, она никогда не рѣшится на это, ради своего дорогаго дитяти, и рѣшеніе это, неоднократно сопровождаемое слезами, заставило ее не мало выиграть во мнѣніи ея болѣе строгихъ знакомыхъ.
Мистрисъ Конвей дѣлала большую ошибку, въ которую ее вовлекъ вѣчный совѣтникъ ея пола -- тщеславіе. Она не хотѣла видѣть что ея дочь "ея дорогое дитя" перестала уже быть ребенкомъ, и продолжала одѣвать ее и обращаться съ ней какъ съ ребенкомъ, хотя ей и минуло уже семнадцать лѣтъ и она на цѣлый вершокъ переросла свою мать. Это служило поводомъ къ разспросамъ о ея собственныхъ лѣтахъ и предметомъ не благосклонныхъ толковъ.
Констанція Конвей сидѣла рядомъ съ матерью, одѣтая, среди этого блестящаго собранія, въ простенькое темное полотняное платьице, пристально слѣдя за игрой и громко дѣлая замѣчанія насчетъ ея сосѣдкѣ своей Алисѣ Блексемъ, заставившія наконецъ въ удивленіи воскликнуть эту молодую дѣвицу:-- Да почемъ вы столько знаете о крикетѣ?
Констанція бросила испуганный взглядъ на мать свою и поспѣшно шепнула:
-- Молчите! Пожалуйста не спрашивайте меня.
-- Ахъ вы, странное дитя!
Дѣйствительно, это было очень странное дитя. Дитя? именно это выраженіе не шло къ ней! Не было ничего дѣтскаго въ этихъ большихъ, грустныхъ карихъ глазахъ, въ этомъ безцвѣтномъ и тревожномъ лицѣ, съ такимъ умоляющимъ видомъ смотрѣвшемъ на Алису, прося ее молчать.
Честная, простосердечная Алиса готова была брякнуть еще какое-нибудь замѣчаніе, могущее придтись очень некстати, но вниманіе ея было отвлечено внезапною остановкой въ игрѣ, причиненной событіемъ не болѣе и не менѣе важнымъ, какъ пріѣздъ сэръ-Томаса.
-- Какъ я рада! воскликнула Алиса,-- теперь наконецъ будетъ перемѣна.