Съ этими словами онъ отправился въ палатку служившую уборною, чтобы посмотрѣть когда наступитъ его чередъ "выходить", такъ какъ его сторона начала свои дѣйствія противъ остролицаго человѣка и толстаго фермера, быстро пускавшаго мячъ изъ-подъ руки и готоваго, казалось, полетѣть самъ вслѣдъ за нимъ. Списокъ игроковъ былъ написанъ на полулистѣ почтовой бумаги и пришпиленъ булавкой къ стѣнѣ. Джеку было пріятно видѣть что его искусство было признано наконецъ, и что имя его красовалось на почетномъ мѣстѣ -- у третьихъ воротъ. Но пробѣжавъ глазами списокъ, онъ почувствовалъ что его точно что-то кольнуло въ сердце. Гдѣ видѣлъ онъ прежде этотъ самый почеркъ? Въ одинъ мигъ найденный имъ въ паркѣ конвертъ очутился въ его рукахъ, и угрюмая тѣнь омрачила лицо его, когда онъ сталъ сравнивать почеркъ. Имя одного изъ игроковъ стоявшее около его имени было Мартинъ. Мар. на спискѣ и Мар. въ словѣ Марго, красовавшемся на конвертѣ, были совершенно одинаковы. Не менѣе разительное сходство было и во всѣхъ прочихъ буквахъ встрѣчавшихся какъ въ спискѣ, такъ и на оберткѣ письма. Кто же писалъ все это?
Въ палаткѣ не было никого кромѣ одного изъ домашнихъ слугъ сторожившаго платье, часы и другія вещи игроковъ. Джекъ обратился къ нему.
-- Не знаете ли вы кто писалъ этотъ списокъ?
-- Какже, сударь, его писалъ мистеръ Врей.
-- Почемъ вы это знаете?
-- Да я самъ видѣлъ, сударь. Онъ написалъ его на своей битѣ и потомъ самъ, своею рукой, прикололъ къ стѣнѣ.
Холодная дрожь пробѣжала по тѣлу Джека когда онъ вторично сравнилъ оба почерка. Почеркъ этотъ былъ размашистый, немного уходившій вкось, свойственный почти всѣмъ молодымъ студентамъ; но было что-то особенное, своеобразное въ росчеркѣ и перекрещиваніи нѣкоторыхъ буквъ.
-- Да проститъ мнѣ Богъ, думалъ Джекъ, выходя изъ палатки,-- если какое-нибудь гадкое, мелкое личное недоброжелательство заставляетъ меня напрасно осуждать его, но....
Ахъ, это покажет ся слово это такое маленькое, а между тѣмъ мысли возбужденныя имъ тяжело лежали на сердцѣ Джека Билля во все продолженіе этого свѣтлаго дня. Громче и внятнѣе нежели когда-либо произносили губы, звучалъ въ его душѣ отголосокъ словъ: "бѣдная дѣвочка, бѣдная Merrit".
Это и было можетъ-быть причиной того что онъ не отличился болѣе въ игрѣ. Онъ ужь не могъ предаться ей всею душой. Мысли его все носились вокругъ бѣдной, хорошенькой дурочки, въ палевомъ шелковомъ платьѣ, бывшей чьею-то "дорогою Марго". Благоразумный или по крайней мѣрѣ хладнокровный человѣкъ сталъ бы въ этомъ случаѣ разсуждать слѣдующимъ образомъ:-- Какое мнѣ дѣло до этой дѣвочки? Дѣвочки которую молодой сквайръ столкнулъ въ ручей лѣтъ восемь тому назадъ, и которая стала теперь "его дорогою Марго"? Какое мнѣ дѣло до того, если онъ повергнетъ ее теперь и въ болѣе темныя и безпощадныя волны? Развѣ она не довольно велика уже и самостоятельна чтобы самой заботиться о себѣ? Или, развѣ у нея нѣтъ отца и матери, или братьевъ и сестеръ, или родныхъ и друзей, которыхъ дѣло заботиться о ней? Изъ-за чего стану я поднимать тревогу изъ-за нея въ домѣ въ которомъ мнѣ и безъ того не очень по себѣ?