Вот что писал Владимир Петрович:
"Голубка моя, Маня, прости, что пишу тебе, прости, что письмом этим заставлю тебя страдать. Но что же делать? Другого выхода нет. Не писать было бы еще хуже: ведь ты все равно догадаешься и будешь мучиться еще больше, думая, что это из-за тебя, что ты в этом виновата; а так по крайней мере ты поймешь, что если кто в этом виноват, то один я и только я. Я слабый человек, Маня, я -- какая-то никуда негодная тряпка, -- вот и все.
Маня, родная моя, прости, но жить без тебя я не могу. Ты для меня была все. Ты ушла -- и ничего не осталось. Я долго боролся, я думал, что это пройдет: я говорил себе, что такая слабость недостойна, хотел переломить себя. Неужели в жизни, кроме любви, нет ничего?.. Не может, не должно этого быть! И я боролся... Одно время хотел уехать, но даже этого не мог. Сил не хватило покинуть город, в котором ты живешь, расстаться с квартирой, где все напоминало о тебе. Только эти воспоминания и поддерживали, и я чувствовал, что без них я не выживу и часу... Но время шло, я не забывал -- и теперь я больше не могу!
Я сам виноват, Маня. Любовь, как бы сильна она ни была, нуждается в поддержке, сердце требует волнений; а я, бесконечно счастливый, застыл в своем счастье, думая, что и тебе этого достаточно... А ты не виновата. И в чем можешь ты быть виноватой? В том, что полюбила другого? Но разве мы вольны любить или не любить? Разве, если бы это зависело от тебя, ты бы полюбила Курбатова? Что ты ушла? Но если ты его любишь хотя наполовину так, как я тебя люблю, -- могла ли ты поступить иначе? Полюби я другую женщину, и я сделал бы то же самое. Сердце не подчинишь разуму прописной морали, а если и подчинишь, то хорошего выйдет мало: жить с одним, любя другого, -- нет, нет, только не это! Поверь мне, Маня, ты ни в чем не виновата и поступила вполне честно. Вот если бы ты меня обманула... Впрочем, зачем это я пишу: разве ты способна на обман?..
Маня, родная моя, ты дала мне столько счастья; эти шесть лет, прожитых нами вместе, кажутся мне таким морем блаженства, что в нем, как песчинки, тонут последние четыре месяца страданий. И стоит ли о них говорить, особенно теперь, когда я опять счастлив? Я покончил счеты с настоящим, и оно перестало для меня существовать. И клянусь тебе, нет в душе моей слов упрека или осуждения. Ты для меня все та же дорогая, хорошая, и любимая, -- любимая и любящая, а последних дней нет, их никогда не существовало, они само собой исчезли из моей памяти! Я помню лишь прошлое... и как хорошо оно, как чудно хорошо!
Маня, голубка моя! Поймешь ли ты, что я буду умирать с улыбкой на губах, и что меня тревожит лишь мысль, что моя смерть заставит тебя страдать? Не надо, не надо, Маня!
Теперь я убедился, что и ты будешь счастлива, а то и эта мысль меня немало мучила: я не мог умереть, пока не был уверен в твоем счастье. Но сегодняшняя встреча рассеяла мои последние сомнения: ты вся так и сияла радостью, все в тебе говорило о полном, безмятежном счастье... И я сразу почувствовал, что мне пора, что больше мне тут делать нечего. Пора, Маня, прощай!
О, как я тебя люблю! Если бы ты только знала, как я тебя люблю!.. Я перенес из гостиной твой большой портрет к себе и вот теперь смотрю на него... Какая у тебя славная, добрая улыбка, как хорошо ты глядишь на меня... Минутами мне кажется, что ты заговоришь, и сердце мое бьется, бьется!..
Пора! Прощай, родная моя, прощай! Последний мой взгляд будет обращен на тебя, а последний вздох скажет все то же: люблю тебя, молю о твоем счастье и бесконечно благодарен за то блаженство, которое ты мне дала!.. Прощай!"
* * *