ГЛАВА III.
Школьные дни и вступленіе на поприще жизни.
1824--1830.
Какіе слѣды эти странныя испытанія дѣтства оставили на Диккенсѣ въ послѣдствіи, разказъ мой долженъ показать, но были вліянія дѣйствовавшія на него и на пути къ зрѣлому возрасту.
Изъ униженія, глубоко его огорчавшаго, онъ вынесъ прежде всего, хотя, вѣррятно, отчасти безсознательно, естественный страхъ невзгодъ, можетъ-быть еще ожидающихъ его впереди, усиленный прошлыми страданіями; изъ этого мало-по-малу выработалась сама собою твердая рѣшимость даже уступая силѣ обстоятельствъ не быть тѣмъ чѣмъ обстоятельства эти хотятъ его сдѣлать. Всѣ послѣдствія испытанныхъ имъ страданій и униженій не могли быть понятны ему, но современемъ они обнаружились ясно; въ разговорахъ со мною послѣ открытія тайны, онъ объяснялъ многія явленія своей позднѣйшей жизни испытаніями ранней молодости. Много пользы вынесъ онъ изъ нихъ, хотя и не безъ примѣси. Твердая непреклонная воля, неутомимая, непреодолимая энергія, давшая ему силу выйти изъ ничтожества не свернувъ съ пути долга, а добившись возможнаго въ данной сферѣ совершенства и успѣха, эти прекрасныя черты имѣли также и дурную сторону. Онъ сознавалъ это, но не вполнѣ. Что часто дѣлало его въ обществѣ тревожнымъ, смущеннымъ, раздражительнымъ, онъ очень хорошо зналъ; но не зналъ какой опасности подвергается, пересиливая себя. Чрезмѣрная самонадѣянность, убѣжденіе что все возможно для человѣка съ твердою волей, побуждали его нерѣдко слишкомъ много брать на себя. Въ немъ проявлялось иногда даже что-то жесткое и задорное; рѣшенія его принимали характеръ какой-то свирѣпости; чего онъ разъ захотѣлъ, то представлялось ему уже неизмѣннымъ, непреложнымъ, какъ бы шатки ни были основанія на которыхъ мнѣніе его сложилось. Но такъ рѣдко проявлялись черты эти, такъ мало вредили они характеру столь же откровенному и благородному, сколько пылкому и порывистому, что лишь въ очень немногихъ случаяхъ, во все продолженіе дружбы, не прерывавшейся ни на одинъ день слишкомъ тридцать три года, произвели онѣ на меня непріятное впечатлѣніе. Однако эти черты существовали, и когда вдругъ, рядомъ съ женственною почти впечатлительностью и глубокою потребностью сочувствія, я видѣлъ въ немъ суровую, даже холодную самоувѣренность, гордо отстраняющуюся отъ общенія съ другими, мнѣ казалось что вся обычная доброта и кротость его подавлена на время горькимъ сознаніемъ неблагосклонности къ нему судьбы въ ранней молодости. Не разъ видѣлъ я подтвержденіе этому. "Прошу васъ, писалъ онъ мнѣ въ іюнѣ 1862 года, подумать минуту, припомнить то что вы знаете о моемъ дѣтствѣ, и спросить себя, не естественно ли что черты характера сложившіяся тогда и изгладившіяся при болѣе счастливыхъ обстоятельствахъ снова стали проявляться во мнѣ въ послѣднее пятилѣтіе. Незабываемыя страданія тѣхъ далекихъ дней породили раздражительную впечатлительность въ плохо одѣтомъ, плохо питаемомъ мальчикѣ, которая пробудилась снова среди страданій послѣдняго времени."
Была, однако, во всемъ этомъ одна безусловно хорошая сторона, на которую нужно указать прежде чѣмъ продолжать мой разказъ. Изложеніе бѣдствій его дѣтства уже достаточно показало что онъ никогда не терялъ подъ ихъ гнетомъ драгоцѣнный даръ живой бодрости духа и способность видѣть смѣшную сторону вещей. Изъ всего испытаннаго онъ вынесъ несомнѣнную и прочную пользу. Я уже указывалъ что при самомъ началѣ невзгодъ и трудностей дало направленіе его таланту; надо замѣтить также что вслѣдствіе невзгодъ этихъ онъ самъ сдѣлался однимъ изъ тѣхъ несчастныхъ бѣдняковъ, страданія, добродѣтели и пороки которыхъ послужили матеріаломъ для его блестящей славы. Дѣло бѣдняковъ, за которыхъ говорилъ онъ съ такимъ жаромъ, вызывая смѣхъ и слезы у цѣлаго свѣта, не было для него постороннее, чужое дѣло, которое онъ взялся защищать, а свое собственное. Не маловажно и то обстоятельство что все это извѣдалъ онъ ребенкомъ, а не взрослымъ уже человѣкомъ, что онъ пожалъ лишь плоды несчастій, не запачкавшись въ землѣ, гдѣ коренилось ихъ сѣмя.
Дальнѣйшій шагъ его въ жизни можно передать его собственными словами. "Была школа въ Гампстедъ-Родѣ, которую содержалъ нѣкто г. Джонсъ изъ Вельса. Отецъ дослалъ меня къ нему спросить программу школы. Мальчики обѣдали. Г. Джонсъ рѣзалъ имъ жаркое, въ полотняныхъ нарукавникахъ, когда я явился съ даннымъ мнѣ порученіемъ. Онъ вышелъ ко мнѣ, вручилъ мнѣ программу, и выразилъ надежду что я поступлю въ число его учениковъ. Я и поступилъ. Вскорѣ затѣмъ въ одно утро, въ семь часовъ, я отправился, какъ приходящій ученикъ, въ школу г. Джонса, которая находилась на Морнингтонъ-Плесѣ, и классная комната которой была въ послѣдствіи отрѣзана Бирмингемскою желѣзною дорогой. Но въ то время этой классной комнатѣ не грозили ни компаніи, ни инженеры, и надъ дверью красовалась доска съ надписью: "Веллингтонская домашняя академія".
Въ этой школѣ оставался онъ около двухъ лѣтъ и вышелъ изъ нея на пятнадцатомъ году. Въ мелкихъ сочиненіяхъ своихъ, также какъ и въ Давид ѣ Копперфильд ѣ, онъ нерѣдко намекаетъ на нее, а одна статья, перепечатанная изъ журнала его Household Words, содержитъ въ себѣ полное ея описаніе. Отчетъ какой даетъ онъ здѣсь о себѣ,-- будто благодаря оставшемуся въ памяти раннему материнскому ученію, онъ оказался достаточно подготовленнымъ, чтобы засѣсть за Виргилія, будто получалъ многочисленныя награды и достигъ наконецъ высокаго положенія перваго ученика,-- одинъ изъ двухъ знакомыхъ мнѣ школьныхъ товарищей его опровергаетъ; но оба согласны что общій характеръ школы воспроизведенъ удивительно вѣрно, и въ особенности тѣ черты ея которыми она отличалась гораздо болѣе, нежели знаніями своихъ воспитанниковъ.
Въ перепечатанной статьѣ Диккенсъ говоритъ что въ ней замѣчательны были бѣлыя мыши; что мальчики держали снѣгирей, коноплянокъ и даже канареекъ въ конторкахъ, ящикахъ шляпныхъ футлярахъ и другихъ странныхъ для птицъ помѣщеніяхъ, но что любимою охотой были бѣлыя мыши, и мальчики обучали ихъ гораздо лучше, нежели учитель обучалъ мальчиковъ. Онъ припоминаетъ въ особенности одну бѣлую мышь. которая жила въ оберткѣ латинскаго словаря, взбѣгала на лѣстницы, возила римскія колесницы, выкидывала артикулъ ружьемъ, вертѣла колеса, даже съ отличіемъ появилась на сценѣ какъ собака Монтаржиса, и совершила бы конечно еще болѣе славные подвиги, еслибы, своротивъ неосторожно съ дороги на тріумфальномъ шествіи въ Капитолій, не упала въ глубокую чернильницу, гдѣ утонула, окрасившись въ черный цвѣтъ. Однако онъ упоминаетъ также что школа эта славилась до нѣкоторой степени въ околоткѣ, хотя неизвѣстно за что, и прибавляетъ что, по мнѣнію мальчиковъ, главный учитель не зналъ ничего, а одинъ изъ надзирателей зналъ все. "Мы и теперь склонны считать первое изъ этихъ предположеній основательнымъ. Прошлымъ лѣтомъ мы посѣтили мѣсто гдѣ стояла школа, и нашли что желѣзная дорога снесла ее до основанія. Большая линія поглотила рекреаціонную площадку, уничтожила классную комнату и отняла уголъ дома, который, урѣзанный такимъ образомъ, обращается зеленымъ штукатурнымъ профилемъ своимъ къ дорогѣ, словно громадный утюгъ безъ ручки."
Человѣкъ знавшій его въ то время, Г. Оуенъ П. Томасъ, пишетъ мнѣ (въ февралѣ 1871 года) слѣдующее: "Я имѣлъ честь быть школьнымъ товарищемъ г. Диккенса около двухъ лѣтъ (1824--1826). Оба мы были приходящими учениками въ "классической и коммерческой академіи" г. Джонса, какъ гласила надпись на фасадѣ дома, находившагося на углу Грандъ-Стрита и Гампстедъ-Рода. Домъ стоитъ и теперь попрежнему, но школа и обширная рекреаціонная площадка изчезли при проведеніи Лондонской Сѣверо-Западной желѣзной дороги, идущей въ косвенномъ направленіи отъ Юстонъ-Сквера подъ Гампстедъ-Родомъ. Мы всѣ играли вмѣстѣ внѣ школы, также какъ вмѣстѣ учились въ ней. (Г. Томасъ перечисляетъ тутъ имена Генри Дансона, нынѣ практикующаго доктора въ Лондонѣ; Даніеля Тобина, которому, какъ я помню, прежній школьный товарищъ часто помогалъ въ послѣдствіи, и Ричарда Бре.) Вы найдете яркую картину школы, начерченную самимъ г. Диккенсомъ въ нумерѣ журнала его Household Words, отъ 11го октября 1851. Статья озаглавлена "Наша школа". Имена, конечно, вымышленныя, но, кромѣ нѣкоторыхъ легкихъ прикрасъ, лица и событія описаны вѣрно, и всякій кто посѣщалъ эту школу въ то время легко узнаетъ ихъ. Учитель латинскаго языка былъ г. Маввиль или Мандевилъ, хорошо извѣстный въ теченіи многихъ лѣтъ въ библіотекѣ Британскаго Музея. Академія наша, вытѣсненная желѣзною дорогой, была переведена въ другой домъ по сосѣдству; но г. Джонсъ и по крайней мѣрѣ двое изъ его помощниковъ давно уже скончались."