Болѣе всего Диккенсу недоставало все-таки товарищества сверстниковъ. У него не было знакомыхъ мальчиковъ. Помнилось ему что иногда онъ игрывалъ на угольныхъ баркахъ съ Бобомъ Фагиномъ и Поллемъ Гриномъ въ обѣденный часъ, но эти случаи были рѣдки. Чаще всего онъ одинъ бродилъ въ улицахъ позади Адельфи, или по аркамъ этого зданія. Одною изъ любимыхъ его мѣстностей былъ маленькій трактиръ у рѣки, съ подземнымъ ходомъ, называвшимся Лисьей Норой, который мы однажды тщетно отыскивали вмѣстѣ. Представлялось ему, какъ упомянулъ онъ въ Давид &# 1123; Копперфильд ѣ, что въ одинъ прекрасный вечеръ онъ сидѣлъ на лавкѣ предъ этимъ трактиромъ, ѣлъ что-то и смотрѣлъ на танцующихъ угольщиковъ: "Любопытно бы знать что думали они обо мнѣ?" спрашиваетъ себя Давидъ. Тотъ же самый вопросъ предложилъ уже прежде Диккенсъ въ отрывкѣ своей автобіографіи.
Еще одинъ бывшій съ нимъ характеристическій случай отнесъ онъ также къ Давиду, но я имѣю возможность передать его здѣсь безъ прикрасъ вымысла. "Я такой былъ маленькій мальчикъ, съ плохою своей бѣлою шляпой, курточкой и полосатыми панталонами, что часто когда входилъ я въ общую комнату незнакомаго трактира, запить съѣденную на улицѣ колбасу стаканомъ пива, мнѣ затруднялись дать его. Помню, разъ вечеромъ (я куда-то ходилъ по порученію отца и возвращался домой черезъ Вестминстерскій мостъ) вошелъ я въ трактиръ въ Парламентъ-Стритѣ, и теперь стоящій, хотя въ измѣненномъ видѣ, на томъ же мѣстѣ, на углу короткой улицы, ведущей въ Каннонъ-Рау, и сказалъ хозяину, стоявшему за стойкой:-- что стоить у васъ, стаканъ самаго лучшаго пива, самаго лучшаго?
"День былъ почему-то для меня праздничный, не помню почему именно, можетъ-быть мое, или чье-нибудь рожденіе.-- Два пенса, отвѣчалъ хозяинъ.-- Такъ нацѣдите-ка мнѣ стаканъ, говорю я, да чтобъ была пѣна, какъ слѣдуетъ.-- Хозяинъ поглядѣлъ на меня изъ-за стойки съ ногъ до головы, со странною улыбкой на лицѣ, и вмѣсто того чтобы цѣдить пиво, заглянулъ за ширмы и сказалъ что-то женѣ; она вышла съ работой въ рукахъ и тоже принялась меня осматривать. Вся группа какъ будто стоитъ предо мною здѣсь въ моемъ кабинетѣ за Девонширской террасѣ. Хозяинъ безъ сюртука, прислонившійся къ окну, жена его, выглядывающая изъ-за дверки, и я, въ смущеніи глядящій на нихъ черезъ стойку. Они много меня разспрашивали: какъ меня зовутъ, какихъ я лѣтъ, гдѣ живу, чѣмъ занимаюсь, и на всѣ эти вопросы, чтобы никого не выдать, я придумывалъ подходящіе отвѣты. Они подали мнѣ пива, хотя, полагаю, не самаго крѣпкаго въ домѣ, и хозяйка, отворивъ дверку, наклонилась ко мнѣ и поцѣловала меня не то съ удивленіемъ, не то съ состраданіемъ, но во всякомъ случаѣ съ истинною женскою добротой."
Позднѣйшій и не менѣе характеристическій случай этого времени также нашелъ себѣ мѣсто, года четыре послѣ того какъ былъ записанъ, въ знаменитомъ теперь романѣ. Онъ предшествовалъ лишь немногимъ освобожденію изъ долговой тюрьмы старшаго Диккенса, которому незадолго до этого досталось отъ родственника довольно значительное наслѣдство (насколько сотенъ фунтовъ, какъ я слышалъ), уплоченное въ судъ во время его заключенія. Описываемая сцена произошла по поводу составленнаго имъ предъ выходомъ изъ тюрьмы прошенія не объ отмѣнѣ ареста за долги, какъ разсказываетъ Давидъ Копперфильдъ, а о менѣе важной и болѣе доступной милости, о выдачѣ заключеннымъ пособія, чтобы выпить за здоровье короля въ наступающій день рожденія его величества.
"Я упоминаю этотъ случай потому что онъ доказываетъ какъ рано занимали меня наблюденія надъ людьми. Приходя вечеромъ въ Маршальси, я всегда слушалъ съ интересомъ разказы моей матери о прежней жизни заключенныхъ должниковъ. Когда я узналъ о предстоящей церемоніи, мнѣ такъ захотѣлось поглядѣть какъ они будутъ входить одинъ за другимъ (хотя я зналъ въ лицо большую часть изъ нихъ, и они меня), что я нарочно отпросился и помѣстился въ уголку около прошенія. Оно лежало, помню, у окна на большой гладильной доскѣ, служившей ночью кроватью въ другой части комнаты. За соблюденіемъ внутреннихъ правилъ чистоты и порядка и содержаніемъ общей комнаты въ буфетѣ, гдѣ горячая вода, нѣкоторыя кухонныя принадлежности и хорошій огонь были припасены для всякаго кто платилъ весьма ничтожный взносъ, наблюдалъ очень исправно управляющій комитетъ изъ должниковъ, предсѣдателемъ котораго былъ въ то время мой отецъ. Рядомъ съ отцомъ, предъ прошеніемъ выстроилось столько членовъ этого комитета сколько могло помѣститься въ небольшой комнатѣ, не переполнивъ ея. Старый мой знакомый капитанъ Портеръ (умывшійся ради торжественнаго случая) сталъ подлѣ самаго прошенія, чтобы прочесть его вслухъ тѣмъ кто не былъ знакомь съ его содержаніемъ. Затѣмъ двери распахнулись настежь, и должники начали входить по очереди длинною вереницей. Пока одинъ входилъ, подписывалъ и выходилъ изъ комнаты, другіе ждали на площадкѣ за дверью. Каждаго капитанъ Портеръ спрашивалъ: не желаете ли выслушать прошеніе? И если въ отвѣть обнаруживалось малѣйшее слабодушное любопытство, капитанъ Портеръ громкимъ, звучнымъ голосомъ читалъ бумагу отъ слова до слова. Помню съ какой выразительностью произносилъ онъ такія слова какъ "ваше величество.... ваше всемилостивѣйшее величество.... несчастные подданные вашего величества.... всѣмъ извѣстная щедрость вашего величества..." какъ будто слова эти особенно пріятны были ему на вкусъ: а бѣдный отецъ мой слушалъ съ авторскимъ тщеславіемъ, разсматривая безъ гнѣва копья на тюремной стѣнѣ. Все смѣшное и все трагическое этой сцены я, думаю искренно, понялъ въ своемъ углу, не подавая, можетъ-быть, вида, точно такъ же какъ понялъ бы теперь. Я сочинилъ свой характеръ и свою исторію для каждаго кто подписывался подъ бумагой. Теперь я сдѣлалъ бы это, положимъ, съ большею вѣроятностію, но не съ большею искренностью и теплотой. Всѣ ихъ особенности въ одеждѣ, въ наружности, въ походкѣ, въ пріемахъ неизгладимо впечатлѣлись въ моей памяти. Мнѣ это зрѣлище доставило больше удовольствія чѣмъ самая лучшая піеса когда-либо исполненная на театрѣ, и много, много разъ думалъ я о немъ надъ своими банками съ ваксой. Когда заглянулъ я умственнымъ окомъ въ тюрьму, гдѣ заключенъ былъ мистеръ Пиквикъ, едва ли недоставало тамъ человѣкъ шести изъ обитателей Маршальси являвшихся поочередно на голосъ капитана Портера."
Выйдя изъ долговой тюрьмы, все семейство отправилось жить со старушкой въ Литль-Котеджъ-Стритѣ, гжей Роландъ, стяжавшею неожиданно безсмертіе подъ именемъ гжи Пипчинъ. Потомъ они поселились въ маленькомъ домикѣ въ Сомерсъ-Тоунѣ. Но еще до этого Чарльзъ съ нѣкоторыми изъ членовъ своего семейства присутствовалъ въ Тентерденъ-Стритѣ при выдачѣ сестрѣ его Фанни одной изъ наградъ королевской музыкальной академіи. "Мнѣ мучительно было подумать что всѣ подобныя почести и отличія недоступны для меня. Слезы потекли изъ глазъ моихъ. Сердце у меня надрывалось. Я молился въ этотъ день, ложась въ постель, чтобы дано мнѣ было выйти изъ униженія въ которомъ я находился. Никогда еще я такъ не страдалъ. Тутъ не было зависти." Этого не къ чему было прибавлять: онъ всегда радовался талантамъ сестры, гордился каждымъ ея успѣхомъ, и обнаруживалъ эти чувства съ пылкою откровенностью, ему вовсе несвойственною, а въ день ея похоронъ, который провели мы вмѣстѣ, онъ весьма трогательно высказалъ мнѣ признательныя воспоминанія о ней изъ времени своего дѣтства. Еще нѣсколько чертъ не менѣе интересныхъ чѣмъ предшествовавшія, и мы покончимъ съ исторіей этого времени. Черты эти записаны самимъ Диккенсомъ точь въ точь такъ, какъ передаются здѣсь.
"Не знаю навѣрное прежде ли, или послѣ разказаннаго, магазинъ ваксы былъ переведенъ за Шандосъ-Стрить въ Ковенть Гарденъ. Все равно. Рядомъ съ лавкой на углу Бедфордъ-Стрита, есть два старые дома и двѣ смежныя другъ съ другомъ давки. Онѣ тогда были соединены въ одну для продажи ваксы; прежде тутъ продавалось масло. Насупротивъ стоялъ, и теперь стоить, трактиръ, гдѣ я пилъ пиво на новомъ мѣстѣ. Камни этой улицы, должно бытъ, потерты моими дѣтскими ногами, какъ ходилъ я туда и назадъ въ обѣденное время. Заведеніе наше теперь расширилось; у насъ прибавилось мальчика два. Мы съ Бобомъ Фагиномъ достигли большой ловкости въ завязываніи банокъ. Не помню сколько мы могли изготовить ихъ въ пять минуть. Мы работали у втораго окна отъ Бедфордъ-Стрита, потому что тамъ было свѣтлѣе, и работали такъ исправно что прохожіе, бывало, останавливались поглядѣть. Иногда набиралась у окна цѣлая кучка. Однажды, когда мы были очень заняты, вошелъ мой отецъ, я увидѣлъ его и удивился какъ достаетъ у него духу глядѣть на это.
"Теперь я обыкновенно обѣдалъ въ магазинѣ. Иногда я приносилъ обѣдъ съ собою изъ дому, и слѣдовательно дѣла мои шли лучше. Помню какъ хаживалъ я чрезъ Россель-Скверъ съ чѣмъ-нибудь холоднымъ въ маленькой мискѣ подъ мышкой. Странствія мои по улицамъ продолжались; я былъ попрежнему одинокъ и независимъ, но мнѣ не такъ уже было трудно поддерживать свое существованіе. Однако и не заикались о томъ чтобы взять меня изъ магазина; какъ будто я окончательно пристроенъ.
"Наконецъ отецъ мой и родственникъ, часто упомянутый, какъ-то поссорились. Поссорились письменно, ибо я отнесъ родственнику письмо отъ отца, причинившее разрывъ, и не на шутку. Причиной ссоры былъ я. Можетъ-быть дѣло шло отчасти о работѣ моей у окна. Знаю только что вскорѣ послѣ передачи мною письма, родственникъ мой объявилъ мнѣ что его сильно оскорбляютъ изъ-за меня, и что послѣ этого ему невозможно уже держать меня. Я сильно плакалъ, частію отъ неожиданности, частію оттого что онъ очень бранилъ отца, хотя со мною былъ ласковъ. Томасъ, бывшій солдатъ, утѣшалъ меня и говорилъ что это навѣрное къ лучшему. Чувствуя странное облегченіе, скорѣе похожее на какой-то гнетъ, я отправился домой.
"Мать моя взялась уладить дѣло, и уладила на другой день. Она принесла мнѣ приглашеніе вернуться въ магазинъ на слѣдующее утро, а также весьма хвалебный аттестатъ, котораго я несомнѣнно вполнѣ заслуживалъ. Отецъ мой сказалъ что я въ магазинъ уже не вернусь, а буду ходить въ школу. Я лишу безъ гнѣва и злопамятства, ибо знаю какъ все это вмѣстѣ сдѣлало меня тѣмъ что я теперь, но я никогда не забывалъ, не забуду, не могу забыть что мать моя горячо настаивала чтобы меня отправили обратно въ магазинъ. Съ той поры до настоящей минуты ни слова, объ этомъ времени моего дѣтства, съ которымъ теперь я, слава Богу, покончилъ, не говорилъ я никому на свѣтѣ. Не знаю долго ли оно продолжалось: годъ ли, или гораздо болѣе, или меньше. Съ той поры до настоящей минуты отецъ и мать хранили объ этомъ ненарушимое молчаніе. Я ни разу не слыхалъ отъ нихъ ни малѣйшаго намека, даже самаго отдаленнаго, на это время. Никогда ни въ какомъ порывѣ откровенности, ни предъ кѣмъ, даже предъ женой, не поднималъ я до сихъ поръ завѣсы, которую тогда, слава Богу, опустилъ. Пока старый Гонгерфордскій рынокъ не былъ уничтоженъ, пока старое Гонгерфордское крыльцо не было разрушено и самый характеръ почвы не измѣнился, я не имѣлъ духу посѣтить мѣсто гдѣ началось мое рабство. Я ни разу не видалъ его. Я боялся подойти къ нему. Долгіе годы приближаясь къ магазину Роберта Варрена на Страндѣ, я переходилъ на другую сторону улицы, чтобы не слыхать запаха смолы, которою замазываютъ банки съ ваксой, напоминавшаго мнѣ чѣмъ былъ я когда-то. Долго непріятно мнѣ было идти вверхъ по Шандосъ-Стрить. Проходя по старому пути моему домой, я не могъ удержаться отъ слезъ, когда старшій ребенокъ мой уже говорилъ. Съ тѣхъ поръ въ ночныя прогулки мои я часто хаживалъ туда, и вотъ понемногу дошелъ до того что написалъ все это: кажется лишь десятую часть того что могъ бы и хотѣлъ написать!" Сущность позднѣйшихъ разговоровъ объясняющихъ нѣкоторыя мѣста сообщеннаго разказа, и записанныхъ въ то время, можетъ быть добавлена вкратцѣ. Онъ былъ, по всей вѣроятности, лѣтъ десяти не болѣе, когда вышелъ изъ магазина, и все еще очень малъ ростомъ, гораздо меньше, хотя двумя годами старше, нежели первый сынъ его въ то время какъ онъ сообщилъ мнѣ эти обстоятельства. Мать его часто бывала въ магазинѣ ваксы, отецъ всего только раза два. Соперничество преемниковъ Джонатана Варрена съ Робертомъ Варреномъ было доведено до удивительныхъ крайностей въ области объявленій. Фирма ихъ, какъ сообщилъ онъ мнѣ, очень гордилась своею эмблемой: кошкой царапающею сапогъ. Онъ помнилъ также состоявшихъ у нихъ на постоянной службѣ поэтовъ, изъ которыхъ одинъ послужилъ ему оригиналомъ для пѣвца восковыхъ издѣлій гжи Джарли. Все предпріятіе кончилось, однако, какъ обыкновенно кончаются подобныя дѣла. Оно надоѣло младшему родственнику, а нѣкто г. Вудъ, сдѣлавшійся товарищемъ Джорджа, купивъ Джемсовъ пай, продалъ наконецъ все заведеденіе Роберту Варрену. Ему оно принадлежало и тогда, когда мы съ Диккенсомъ говорили объ этомъ, и приносило значительные барыши.