"Намъ полагалось, кажется, полчаса на чай. Когда были деньги, я хаживалъ въ кофейню и бралъ полпорціи кофе и ломоть хлѣба съ масломъ. Когда денегъ не было, я прохаживался по Ковентгарденскому рынку и глядѣлъ на ананасы. Кофейни преимущественно посѣщаемыя мною находились: одна въ Меденъ-Ленѣ, другая во дворѣ, теперь уже не существующемъ, около самаго Гонгерфордскаго рынка, и одна въ Сенъ-Мартинсъ-Ленѣ; объ ней я помню только что она стояла подлѣ церкви и въ двери ея было овальное окно съ надписью "кофейная", обращенною на улицу. Если теперь сижу я въ кофейной, совсѣмъ уже другаго рода, гдѣ есть такая надпись на стеклѣ, и прочту эту надпись навыворотъ, какъ часто читывалъ бывало въ тяжеломъ раздумьѣ, дрожь пробѣгаетъ по моимъ жиламъ.
"Я знаю что не преувеличиваю безсознательно скудость моихъ тогдашнихъ средствъ и трудности моей тогдашней жизни. Я знаю что если кто-нибудь давалъ мнѣ шиллингъ, я тратилъ этотъ шиллингъ на обѣдъ или чай. Я знаю что я работалъ съ утра до ночи съ грубыми мущинами и мальчиками, какъ грязный, запущенный ребенокъ. Я знаю что старался тщетно протянуть деньги свои на недѣлю, клалъ ихъ въ ящикъ въ конторѣ, завернувъ въ шесть пакетиковъ и написавъ на каждомъ соотвѣтствующій день недѣли. Я знаю что еслибы не милость Господня, я легко могъ сдѣлаться, при отсутствіи всякаго надзора и попеченія, разбойникомъ и бродягой.
"Однако я имѣлъ извѣстное положеніе въ магазинѣ. Родственникъ мой въ конторѣ старался, насколько возможно при всѣхъ хлопотахъ и такомъ необыкновенномъ дѣлѣ, обращаться со мной не такъ какъ съ другими, и сверхъ того самъ я никогда никому не говорилъ какъ попалъ я сюда, и не обнаруживалъ ни малѣйшаго сожалѣнія или неудовольствія. Что я страдалъ втайнѣ, и страдалъ мучительно, никто не зналъ кромѣ меня самого. До какой степени страдалъ я, этого, какъ уже сказано, я рѣшительно не въ силахъ передать. Ничье воображеніе не можетъ превзойти дѣйствительность. Но я молчалъ и дѣлалъ свое дѣло. Я понялъ съ самаго начала что если не буду дѣлать дѣло свое такъ же исправно какъ другіе, то не избѣгну оскорбленій и пренебреженія. Я скоро сдѣлался по крайней мѣрѣ такъ же ловокъ и проворенъ какъ и другіе мальчики. При всей короткости съ ними, я держалъ себя однако своимъ поведеніемъ и пріемами на извѣстномъ разстояніи отъ нихъ. И мальчики и взрослые мужчины всегда называли меня "молодымъ джентльменомъ". Старшій работникъ, по имени Томасъ, бывшій прежде солдатомъ, да еще извощикъ Гарри, носившій красную куртку, называли меня иногда въ разговорѣ "Чарльзомъ", но это случалось, помнится, лишь въ минуты особой интимности, большею частью тогда, когда я забавлялъ ихъ разказами изъ прежнихъ моихъ чтеній, быстро изглаживавшихся уже изъ моей памяти. Поллъ Гринъ однажды возмутился противъ оказываемаго мнѣ почета, но Бобъ Фаганъ тотчасъ же урезонилъ его.
"Избавленіе отъ такого существованія я считалъ безнадежнымъ и пересталъ объ немъ думать, хотя я твердо увѣренъ что никогда ни на одну минуту не мирился съ этою жизнью и постоянно чувствовалъ себя глубоко несчастнымъ. Но удаленіе отъ родителей, отъ братьевъ и сестеръ, унылая пустота которую находилъ я возвращаясь домой, эти обстоятельства, глубоко меня огорчавшія, казались мнѣ поправимыми. Въ одинъ воскресный вечеръ я такъ горячо, со слезами, говорилъ объ этомъ съ отцомъ что природная доброта его не устояла. Ему пришло въ голову что дѣло не совсѣмъ ладно. По всей вѣроятности это прежде не приходило ему въ голову, онъ вовсе не думалъ объ этомъ. Въ домѣ судебнаго агента по дѣламъ о несостоятельности, жившаго въ Лантъ-Стритѣ, была найдена для меня задняя комнатка, гдѣ много лѣтъ спустя помѣстился Бобъ Сойеръ. Постель съ бѣльемъ была доставлена мнѣ и постлана на полу. Изъ маленькаго окошечка открывался прекрасный видъ на лѣсной дворъ, и когда я вступилъ въ свое новое жилище, оно показалось мнѣ раемъ."
Здѣсь опять пробѣлъ, который однако не трудно пополнить изъ писемъ и собственныхъ моихъ воспоминаній. Особая прелесть этого новаго райскаго жилища для Диккенса заключалась въ томъ что оно его опять, хотя и печальнымъ образомъ, сближало съ семействомъ. Съ этого времени онъ завтракалъ "дома", то-есть въ долговой тюрьмѣ, куда отправлялся утромъ какъ только отпирались ворота, а иногда еще и раньше. Тамъ не было недостатка въ матеріальныхъ удобствахъ. На это отцовскихъ доходовъ, которые онъ продолжалъ получать, хватало съ избыткомъ; и во всѣхъ отношеніяхъ, кромѣ только простора, говаривалъ мнѣ Диккенсъ, семейство жило въ тюрьмѣ удобнѣе нежели прежде на свободѣ. Имъ прислуживала все та же дѣвушка-сиротка изъ Чатамскаго рабочаго дома, что и въ Бегамъ-Стритѣ. Ея-то живой, нѣсколько плутоватый и въ то же время добрый характеръ подалъ ему первую мысль о Маркиз ѣ въ его Старой лавк ѣ р ѣ дкостей. Она также жила по сосѣдству, чтобъ являться во-время на свою службу, и встрѣчаясь съ нею иногда около Лондонскаго моста, Чарльзъ для препровожденія времени, пока не отопрутъ воротъ тюрьмы, разказывалъ ей удивительныя сказки о верфяхъ и башнѣ. "Оправданіемъ мнѣ можетъ служить что я самъ, должно-быть, вѣрилъ этимъ сказкамъ", говаривалъ онъ мнѣ. Кромѣ завтрака онъ еще ужиналъ въ тюрьмѣ и возвращался домой обыкновенно въ девять часовъ вечера. Ворота всегда запирались въ десять.
Не слѣдуетъ опускать того что говорилъ онъ мнѣ о хозяинѣ своей маленькой квартиры. Онъ былъ толстый, добродушный, хромой старикъ; у него была тихая старуха жена и очень простодушный взрослый сынъ, тоже хромой. Они лаоково обходились съ мальчикомъ. Разъ ночью съ нимъ сдѣлался припадокъ прежнихъ его спазмовъ, и всѣ трое просидѣли у его постели до утра. Никого изъ нихъ не было уже на свѣтѣ, когда онъ мнѣ это разказывалъ. Но въ другомъ видѣ они живутъ и теперь, какъ семейство Гарландъ въ Старой лавк ѣ р ѣ дкостей.
Подобный же припадокъ сдѣлался съ нимъ однажды въ магазинѣ. Я могу описать этотъ случай собственными его словами.
"Бобъ Фагинъ былъ очень добръ ко мнѣ во время одного припадка моей старой болѣзни. На этотъ разъ я чувствовалъ такую нестерпимую боль что меня положили на солому въ прежнемъ моемъ чуланчикѣ, подлѣ конторы, и я катался по полу полъ-дня. Бобъ все время наполнялъ порожнія бутылки горячею водой и прикладывалъ ихъ поперемѣнно къ моему боку. Подъ вечеръ я совершенно оправился, во Бобъ не хотѣлъ отпустить меня одного домой и пошелъ меня провожать. Мнѣ обидно было бы еслибъ онъ узналъ про тюрьму, поэтому послѣ нѣсколькихъ попытокъ отдѣлаться отъ него, на которыя Бобъ по добротѣ своей оставался непреклоннымъ, я простился съ нимъ на крыльцѣ дома около Соутваркскаго моста на Серрейской сторонѣ, увѣривъ его что я тутъ живу. Для большей убѣдительности, на случай если онъ оглянется, я, помню, постучался въ дверь и спросилъ молодую женщину которая отперла мнѣ, не это ли домъ г. Роберта Фагина?"
Субботніе вечера продолжали попрежнему быть ему драгоцѣнны. "Обыкновенная дорога моя домой шла черезъ мостъ Блакфрейаръ и мимо того поворота гдѣ съ одной стороны стоитъ часовня Роуландъ-Гилская, а съ другой изображеніе золотой собаки, которая лижетъ золотой горшокъ, надъ дверью лавочки. Тутъ много старыхъ, темныхъ, дрянныхъ лавочекъ; нѣкоторыя изъ нихъ и теперь остались неизмѣнными. Нѣсколько недѣль тому назадъ я заглянулъ въ одну, гдѣ я бывало въ субботу вечеромъ покупалъ обшивку для сапогъ, и замѣтилъ уголъ гдѣ я однажды сѣлъ да скамейку примѣрить пару готовыхъ полусапожекъ. Не разъ соблазняла меня тутъ въ субботній вечеръ выставка въ одной угловой лавкѣ, и я входилъ вмѣстѣ съ очень пестрою толпой, посмотрѣть на "Толстую свинью, Дикаго Индѣйца и Маленькую Дамочку". Тутъ были тогда, полагаю, существуютъ и теперь, двѣ-три шляпныя фабрики, и къ числу ощущеній при встрѣчѣ съ которыми гдѣ бы то ни было и въ какихъ бы то ни было обстоятельствахъ я тотчасъ же припоминаю то время, принадлежитъ между прочимъ заламъ шляпнаго производства."
Старанія отца избѣгнуть суда оказались тщетными; пришлось принимать всѣ мѣры чтобы воспользоваться закономъ о несостоятельности; и тутъ маленькому Чарльзу выпала за долю своя роль. Законъ ставилъ между прочимъ условіемъ чтобы носильное платье и мелкія принадлежности не превышали цѣнностью двадцати фунтовъ. "Потребовалось, какъ формальность, чтобъ офиціальный оцѣнщикъ осмотрѣлъ платье которое я носилъ. Мнѣ дали полупраздникъ, чтобъ явиться къ нему въ назначенное имъ время на квартиру, гдѣ-то за Обелискомъ. Помню какъ онъ вышелъ ко мнѣ съ полнымъ ртомъ и сильнымъ запахомъ пива и сказалъ добродушно "Хорошо! Не безпокойтесь!" Конечно самый крутой кредиторъ не пожелалъ бы, еслибъ и имѣлъ право, воспользоваться моею плохою бѣлою шляпой, курточкой и полосатыми панталонами. Но у меня въ карманѣ были толстые серебряные часы, данные мнѣ бабушкой до поступленія моего въ магазинъ, и я опасался, идя къ оцѣнщику, какъ бы это драгоцѣнное имущество не превысило сумму двадцати фунтовъ. Поэтому слова его очень меня обрадовали, и выходя я признательно поклонился ему."