"Мнѣ теперь кажется удивительнымъ что меня такъ бросили въ такіе года. Мнѣ кажется удивительнымъ что, даже послѣ того какъ я сдѣлался въ Лондонѣ жалкимъ чернорабочимъ, никто не сжалился надо мною, мальчикомъ очень способнымъ, живымъ, усерднымъ, нѣжнымъ, впечатлительнымъ и физически и морально; никто не замѣтилъ что можно бы найти средства, а можно было несомнѣнно, помѣстить меня въ какую-нибудь школу. Друзьямъ, полагаю, надоѣло возиться съ нами. Отецъ и мать мои были совершенно довольны. Едва ли болѣе доставило бы имъ удовольствія, еслибъ я двадцати лѣтъ, окончивъ съ отличіемъ курсъ классической школы, поступалъ въ Кембриджскій университетъ.
"Магазинъ нашъ помѣщался въ крайнемъ домѣ у Стараго Гонгенфордъ-Стерса на Страндѣ. Домъ былъ ветхій, выходившій, конечно, на рѣку и весь переполненный крысами. Я какъ будто вижу комнаты съ высокими панелями, сгнившій полъ и крыльцо, старыхъ сѣрыхъ крысъ, которыя кишатъ въ погребахъ, непрестанно оглашая сѣни своимъ пискомъ, всю грязь и запущенность этого жилья. Изъ конторы, помѣщавшейся въ первомъ этажѣ, видна была рѣка и барки съ углемъ. Около нея находился родъ чуланчика, въ которомъ я долженъ былъ сидѣть и работать. Работа моя состояла въ томъ чтобы закрывать банки съ ваксой сначала кускомъ масленой бумаги, потомъ кускомъ синей бумаги, завязывать ихъ бичевкой, потомъ обрѣзать аккуратно бумагу, такъ чтобъ онѣ выходили изъ рукъ моихъ столь же опрятными какъ аптекарскія банки съ мазью. Когда извѣстное количество банокъ доведено было до такого совершенства, я долженъ былъ наклеить на каждую печатный ярлыкъ и затѣмъ приниматься за другія. Еще двое или трое мальчиковъ держались внизу за тою же работой и на такомъ же жалованьѣ.-- Одинъ изъ нихъ, въ первый понедѣльникъ, пришелъ наверхъ въ изодранномъ фартукѣ и бумажномъ колпакѣ, чтобы показать мнѣ какъ завязывать бичевку. Его звали Бобъ Фаганъ, и я позволилъ себѣ, долгое время спустя, употребить его имя въ Оливер ѣ Твист ѣ.
"Родственникъ нашъ любезно взялся учить меня чему-нибудь въ обѣденное время, помнится, отъ двѣнадцати до часу каждый день. Но дѣло, столь несовмѣстимое съ конторскими занятіями, скоро было оставлено, не по его и не по моей винѣ; и по той же самой причинѣ мой рабочій столикъ, мои ряды банокъ, бумаги, бичевки, ножницы, клей, ярлыки исчезли изъ чуланчика подлѣ конторы и присоединились къ другимъ столикамъ, банкамъ, бумагамъ, бичевкамъ и ножницамъ внизу. Мы съ Бобомъ Фаганомъ и еще съ однимъ мальчикомъ по имени Павелъ Гринъ, но окрещеннымъ, какъ полагали почему-то, Поллемъ (предположеніе перенесенное мною въ послѣдствіи на мистера Свидльпейпа въ Мартин ѣ Чезлвит ѣ работали обыкновенно рядомъ. Бобъ Фаганъ былъ сирота и жилъ со своякомъ своимъ, водовозомъ. Отецъ Полля Грина носилъ высокое званіе пожарнаго и состоялъ при Друриленскомъ театрѣ, гдѣ одна родственница Полля, кажется маленькая сестра его, представляла чертенятъ въ пантомимахъ.
"Нельзя выразить словами страданій души моей, когда я опустился до такихъ товарищей, когда я сравнивалъ ихъ съ товарищами болѣе счастливыхъ временъ моего дѣтства, и чувствовалъ какъ надежда сдѣлаться ученымъ, выдающимся человѣкомъ, сокрушалась въ груди моей. Нельзя описать гнетущее воспоминаніе о безнадежномъ чувствѣ одиночества, о стыдѣ внушаемомъ мнѣ моимъ положеніемъ, о мученіяхъ причиняемыхъ молодому сердцу мыслію что все узнанное, передуманное, все чему я радовался, чѣмъ возбуждалъ свое воображеніе и соревнованіе, все должно погибнуть, оставить меня безвозвратно. Все существо мое до такой степени проникнуто было горемъ отъ подобныхъ соображеній что даже теперь, знаменитый, ласкаемый, счастливый, я нерѣдко забываю во снѣ что у меня есть милая жена и дѣти, что я совершеннолѣтній мущина, и переношусь съ тяжкимъ уныніемъ къ тому времени моей жизни.
"Моя мать и сестры, кромѣ Фанни, находившейся въ королевской музыкальной академіи, все еще стояли таборомъ, съ молодою служанкой изъ Чатамскаго рабочаго дома, въ двухъ залахъ опустѣвшей Гоуеръ-стритской квартиры. Далеко было ходить туда и назадъ въ обѣденный часъ, и я или приносилъ обѣдъ съ собою, или покупалъ его въ какой-нибудь сосѣдней лавкѣ. Въ послѣднемъ случаѣ онъ состоялъ обыкновенно изъ мозговой колбасы и куска хлѣба; иногда я бралъ въ поварнѣ тарелку говядины на четыре пенса, иногда сыру съ хлѣбомъ и стаканъ пива изъ грязнаго стараго трактира насупротивъ магазина, подъ названіемъ, помнится, Лебедь, или Лебедь и что-то такое, что я забылъ. Однажды, помню, сунувъ подмышку принесенный утромъ изъ дому хлѣбъ, завернутый въ бумагу какъ книга, я вошелъ въ лучшую столовую рестораціи Джонсона на Чарльзъ-Кортѣ въ Друри-Ленѣ и величественно заказалъ тарелку говядины à la mode. Что подумалъ слуга о странномъ появленіи такого маленькаго мальчика одного, не знаю. Я словно теперь его вижу какъ онъ глазѣлъ на меня пока я обѣдалъ и привелъ другаго слугу поглядѣть. Я далъ ему полпенни и жалѣю и теперь что онъ взялъ его."
Здѣсь прерывается отрывокъ собственнаго повѣствованія, но я помню очень хорошо какъ Диккенсъ разказывалъ что самое лучшее для него время былъ вечеръ субботы. Великое дѣло было возвращаться домой съ шестью шиллингами въ карманѣ и заглядывать въ окна лавокъ, соображая что на нихъ можно купить. Гунтово жареное зерно, какъ отечественное произведеніе, замѣняющее кофе, было тогда въ большомъ ходу; мальчикъ покупалъ его и поджаривалъ себѣ въ воскресенье. Издавался тогда періодически дешевый сборникъ разныхъ статей, подъ названіемъ Портфелей его мальчикъ любилъ приносить съ собою домой. Между тѣмъ кредиторы отца не пошли на предлагаемую новую сдѣлку; всякая надежда на соглашеніе исчезла, и кончилось тѣмъ что таборъ въ Гоуеръ-Стритѣ снялся, и мать съ остальнымъ семействомъ перешла на житье въ Маршальси. Здѣсь я могу опять возвратиться къ собственному разказу Диккенса.
"Домовый ключъ былъ отосланъ назадъ хозяину, который очень радъ былъ получить его, и я, маленькій Каинъ, только никогда никому не вредившій, былъ переданъ въ качествѣ жильца на руки бѣдной старушкѣ, давно знакомой нашему семейству, жившей въ Литль-Колледжъ-Стритѣ, Камденъ-Тоунѣ, и принимавшей дѣтей на хлѣбы. Принявъ меня, она, сама того не подозрѣвая, съ нѣкоторыми измѣненіями и прикрасами, послужила оригиналомъ для гжи Пипчинъ въ Домби.
"У нея жили тогда брать съ сестрой, чьи-то незаконныя дѣти, за которыхъ очень неаккуратно платили, да маленькій сынъ какой-то вдовы. Мы съ обоими мальчиками спали въ одной комнатѣ. Завтракъ мой, состоявшій изъ куска хлѣба и молока за пенни, я самъ себѣ доставалъ; другой кусокъ хлѣба и четверть фунта сыру я хранилъ въ особомъ шкафу на особой полкѣ, чтобы поужинать вечеромъ, когда возвращался домой. Трата чувствительная, конечно, изъ шести или семи шиллинговъ. Всѣ дни проводилъ я въ магазинѣ и долженъ былъ жить на эти деньги цѣлую недѣлю. За квартиру мою платилъ, кажется, отецъ. Во всякомъ случаѣ самъ я за нее не платилъ. Но кромѣ этого, да еще, помнится, платья, я положительно ни откуда не получалъ никакой помощи съ понедѣльника по субботу. Ни совѣта, ни наставленія, ни утѣшенія, ни поддержки ни отъ кого за свѣтѣ, видитъ Богъ.
"Воскресенья мы съ Фанни проводили въ тюрьмѣ. Я заходилъ за ней въ академію, за Тентерденъ-Стритѣ въ Ганноверъ-Скверѣ, въ девять часовъ утра, а вечеромъ провожалъ ее туда обратно.
"Я былъ еще такой ребенокъ, такъ не подготовленъ къ самостоятельной жизни -- да и могло ли быть иначе?-- что не могъ устоятъ противъ черствыхъ пирожковъ, выставленныхъ за полцѣны на подносахъ у двери кондитера въ Тотгенгамъ Кортъ Родѣ, и тратилъ на нихъ нерѣдко деньги которыя слѣдовало приберечь за обѣдъ. Тогда я оставался безъ обѣда, или бралъ булку, или ломоть пуддинга. Пуддингъ продавался въ двухъ лавкахъ, которыя я посѣщалъ поперемѣнно, смотря по состоянію моихъ финансовъ. Одна помѣщалась во дворѣ подлѣ самой церкви Св. Мартина (позади ея), которая теперь уже не существуетъ. Въ этой лавкѣ приготовлялся пуддингъ особенный, съ коринкой, но дорогой; на два пенса давалось не больше чѣмъ обыкновеннаго пуддинга на одинъ. Для обыкновеннаго же была хорошая лавка въ Страндѣ, гдѣ-то недалеко отъ теперешней Лоутерской Арки. Тутъ былъ крутой, тяжелый пуддингъ съ крупнымъ изюмомъ, цѣльныя ягоды котораго торчали далеко одна отъ другой. Онъ подавался горячій ежедневно около полудня, и много-много дней обѣдалъ я имъ.