Одинъ изъ нихъ былъ надзиратель, считавшійся всезнающимъ. Онъ училъ каллиграфіи, математикѣ, англійскому языку, латинскому въ одномъ отдѣленіи младшихъ классовъ, сполня счеты, чинилъ перья и всегда навѣдывался за квартирахъ родителей о здоровьѣ больныхъ мальчиковъ, потому что отажчался хорошими манерами. Его корреспондентъ мой узналъ въ очеркѣ Диккенса, также какъ и маленькаго толстаго танцмейстера, учившаго дѣтей матросскимъ пляскамъ; латинскаго учителя, набивавшаго уши лукомъ отъ глухоты; суроваго дядьку, ходившаго за мальчиками въ скарлатинѣ, и наконецъ самого директора, вѣчно линевавшаго тетради запачканною линейкой изъ чернаго дерева, бившаго виноватыхъ по ладонямъ тѣмъ же адскимъ инструментомъ, или жестоко наказывавшаго ихъ тростью, придерживая панталоны большою рукой своею.
"Я помню г. Диккенса въ школѣ, продолжаетъ г. Томасъ, здоровымъ на видъ мальчикомъ, не высокаго роста, но хорошо сложеннымъ, необыкновенно живымъ, склоннымъ къ шалостямъ, но всегда почти невиннымъ, чего нельзя сказать о большинствѣ мальчиковъ въ этомъ возрастѣ. Ничего не могу я припомнить что бы тогда предвѣщало въ немъ будущую литературную знаменитость. Можетъ-быть онъ былъ еще слишкомъ молодъ. Онъ носилъ голову прямѣе и выше чѣмъ большая часть мальчиковъ, и вообще въ немъ замѣчалась какая-то особенная бодрость. Будничное платье его, состоявшее изъ куртки и панталонъ, я очень хорошо помню, оно было, какъ говорятъ, перечнаго цвѣта, а вмѣсто манишки со сборками, бывшей тогда въ общемъ употребленіи, онъ носилъ отложные воротнички, что придавало ему менѣе модожавый видъ. Онъ выдумалъ особый языкъ, состоявшій въ прибавленіи нѣсколькихъ однозвучныхъ буквъ къ каждому слову, и намъ было лестно, ходя по улицамъ и разговаривая на своемъ языкѣ, казаться иностранцами. Другая забава наша состояла въ томъ чтобы выдумывать экспромптомъ повѣсти. Помню очень хорошо какъ разказывалъ я такія повѣсти, гуляя съ Диккенсомъ и Дансономъ или Тобиномъ."
Въ присланной мнѣ при этомъ письмѣ собственноручной запискѣ Диккенса, гдѣ дѣло идетъ о какой-то непонятной уже школьной шуткѣ и возвращеніи одного учебника, писанной на четырнадцатомъ году, забавно видѣть въ подписи имени начало росчерка сдѣлавшагося въ послѣдствіи знаменитымъ.
"Много лѣтъ спустя, продолжаетъ г. Томасъ, по этой сохраненной мною запискѣ я узналъ въ знаменитомъ писателѣ мальчика съ которымъ былъ друженъ въ школѣ. Когда г. Диккенсъ пріѣхалъ въ Ридингъ, въ декабрѣ 1854 года, чтобы дать одно изъ первыхъ своихъ публичныхъ чтеній въ пользу литературнаго института, котораго сдѣлался предсѣдателемъ послѣ смерти судьи Толфорда, я воспользовался случаемъ показать ему эту записку, что очень позабавило его. Мы тутъ же разговорились о школьныхъ товарищахъ и между прочимъ о Даніелѣ Тобинѣ, который, какъ я помнилъ, былъ всѣхъ дружнѣе съ нимъ. Онъ мнѣ сказалъ что Тобинъ находится или находился прежде при немъ въ качествѣ секретаря и помощника; но въ дальнѣйшихъ отношеніяхъ между Тобинымъ и его покровителемъ есть какая-то тайна, которой я никогда не могъ уяснить себѣ, ибо вскорѣ потомъ я услышалъ что они разстались окончательно, и вѣроятно былъ какой-нибудь серіозный поводъ разорвать знакомство, начавшееся еще въ дѣтствѣ и продолжавшееся такъ долго, къ великой пользѣ Тобина. Жилъ онъ въ наше школьное время въ одномъ изъ старыхъ теперь и мрачныхъ каменныхъ домовъ на Джорджъ-Стритѣ въ Юстонъ-Родѣ, черезъ нѣсколько дверей отъ трактира подъ вывѣской померанцеваго дерева. Другой очень близкій намъ школьный товарищъ, докторъ Дансонъ, полагаетъ что по выходѣ изъ школы г. Диккенсъ и Тобинъ вступили вмѣстѣ въ контору адвоката, помѣщавшуюся въ Линкольнсъ-Иннъ-Фильдсъ или гдѣ-нибудь по близости."
Вина Тобина заключалась лишь въ томъ что онъ истощилъ наконецъ даже терпѣніе и доброту Диккенса. Просьбы его о пособіи повторялись такъ безпрерывно что прервать съ нимъ сношенія было единственнымъ средствомъ избавиться отъ нестерпимой навязчивости. Читателю будетъ, конечно, пріятно если къ письму г. Томаса я прибавлю другое, не менѣе интересное, которымъ почтилъ меня докторъ Генри Дансонъ. Тутъ кромѣ веселости и бойкости упоминается также о нѣкоторой склонности къ проказамъ, которой другой школьный товарищъ не замѣтилъ въ Диккенсѣ. Но проказы эти самаго невиннаго свойства и могутъ скорѣе быть приписаны неудержимой живости.
"Помнится мнѣ что я былъ школьнымъ товарищемъ Диккенса около двухъ лѣтъ. Онъ вышелъ раньше меня, полагаю, лѣтъ 15ти. Школа г. Джонса, такъ-называемая Веллингтонская академія, находилась въ Гампстедъ-Родѣ, на сѣверо-восточномъ углу Гранди-Стрита. Домъ гдѣ помѣщалась она снесенъ былъ въ послѣдствіи для Лондонской Сѣверо-Западной желѣзной дороги. Школа эта считалась въ то время отличною, одною изъ лучшихъ въ той части Лондона; но велась она позорно, и мальчики дѣлали весьма мало успѣховъ. Содержарель, г. Джонсъ, былъ родомъ Валліецъ, человѣкъ крайне невѣжественный и настоящій тиранъ, главнымъ занятіемъ котораго было сѣчь мальчиковъ. Диккенсъ очень живо описалъ это заведеніе въ статьѣ озаглавленной "Наша школа", но описаніе это сказочно во многихъ отношеніяхъ и въ особенности въ воздаваемыхъ имъ себѣ похвалахъ. Я не помню чтобы Диккенсъ въ чемъ-либо отличался и получалъ награды. Я полагаю что онъ не выучился тамъ ни греческому, ни латинскому языку, и вы припомните что во всѣхъ его сочиненіяхъ нѣтъ ни одного намека на классическія литературы. Онъ былъ красивый, курчавый мальчикъ, полный живости и бодрости, и вѣроятно всѣ проказы въ школѣ шли отъ него или по крайней мѣрѣ были ему извѣстны. Не думаю чтобъ онъ когда-нибудь подвергался розгамъ г. Джонса. Онъ также какъ и я былъ приходящій ученикъ, а съ приходящими остерегались, чтобы слухи не дошли до родителей. Портретъ его, сдѣланный нѣсколько лѣтъ спустя г. Лауренсомъ, живо напоминаетъ мнѣ наружность его въ то время. Онъ жилъ съ знакомыми въ маленькомъ домикѣ въ переулкѣ къ сѣверу отъ Сеймуръ-Стрита за Капеллой г. Джодкина. Повѣрьте, онъ всѣмъ былъ обязанъ лишь себѣ самому, и его удивительное знаніе англійскаго языка было пріобрѣтено, конечно, долгимъ и терпѣливымъ изученіемъ по выходѣ изъ школы.
"Я не помню мальчика имя котораго вы приводите. Главными его товарищами были, кажется, Тобинъ, Г. Томасъ, Бре и я. Первый помогалъ ему во всѣхъ продѣлкахъ, и знакомство ихъ продолжалось, повидимому, много лѣтъ послѣ. Въ то время изданія Пенни-Магазинъ и Субботній Сборникъ выходили еженедѣльно и жадно читались нами. Мы держали пчелъ, бѣлыхъ мышей и другихъ животныхъ тайкомъ въ нашихъ ящикахъ. Механическія искусства процвѣтали у насъ: мы изготовляли кареты, насосы и лодки, которыя приводились въ движеніе бѣлыми мышами.
"Въ то время, помнится, Диккенсъ принялся писать маленькіе разказы, и у насъ устроилось что-то въ родѣ клуба для ихъ распространенія. Онъ очень бѣгло владѣлъ особымъ, выдуманнымъ нами, языкомъ, совершенно непонятнымъ для постороннихъ. Мы отличались также въ драматическихъ представленіяхъ. Мы строили маленькіе театры и очень роскошно ставили на нихъ піесы: Мельникъ и слуги его; Черри и Ясная Зв ѣ зда. Помнится, г. Виверли, теперешній декораторъ, помогалъ намъ въ этомъ. Диккенсъ всегда былъ коноводомъ этихъ представленій, которыя давались иногда очень торжественно, предъ публикой, состоявшею изъ мальчиковъ и надзирателей. Братъ мой, съ помощью Диккенса, весьма блистательно поставилъ Мельника. Биверли построилъ намъ мельницу такъ искусно что она разваливалась при содѣйствіи бураковъ. Въ одно представленіе, фейерверкъ въ заключительной сценѣ, оканчивающейся разрушеніемъ мельницы, былъ такъ эффектенъ что вмѣшалась полиція и стала сильно стучаться въ дверь. Можетъ-быть отсюда началась любовь Диккенса къ театру.
"Я помню очень хорошо, какъ однажды, подъ предводительствомъ Диккенса, мы притворились нищими въ Друммондъ-Стритѣ и просили милостыню у прохожихъ, преимущественно у старухъ. Одна изъ нихъ отвѣтила намъ что у ней нѣтъ денегъ для маленькихъ бродягъ. Когда старуха приходила въ смущеніе отъ нашей навязчивости, Диккенсъ разражался хохотомъ и бросался бѣжать. Я встрѣтился съ нимъ въ воскресенье утромъ вскорѣ послѣ выхода его изъ школы, и мы очень набожно отправились къ утренней службѣ въ Сеймурстритскую капеллу. Я долженъ сказать съ сожалѣніемъ что Диккенсъ вовсе не слушалъ богослуженія, смѣшилъ меня замѣчаніями что обѣдъ его готовъ, картофель перестоится, и вообще велъ себя такъ что насъ весьма могли бы вывести изъ капеллы. Нѣсколько времени спустя я имѣлъ извѣстіе о немъ отъ Тобина, котораго встрѣтилъ въ Линкольнсъ-Иннъ-Фильдѣ съ дымящеюся миской горячаго въ рукахъ. Изъ словъ его я заключилъ что Диккенсъ съ нимъ въ одной конторѣ или гдѣ-нибудь неподалеку. Много лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ прежде чѣмъ я узналъ, прочитавъ "Нашу школу", что блестящій и знаменитый теперь Диккенсъ не кто иной какъ мой школьный товарищъ. Я не хотѣлъ ему навязываться, и лишь года три-четыре тому назадъ, когда онъ предсѣдательствовалъ на обѣдѣ университетской коллегіи въ помѣщеніи Виллиса и произнесъ весьма блестящую и эффектную рѣчь, я послалъ ему поздравительную записку, напоминая о нашемъ старомъ товариществѣ. Онъ отвѣтилъ мнѣ очень любезною запиской, которою я весьма дорожу. Посылаю вамъ копіи той и другой" {Читатель, вѣроятно, не сочтетъ лишнимъ, если я сообщу ихъ здѣсь обѣ. Докторъ Дансонъ писалъ: Апрѣль, 1864. Милостивый государь, на недавнемъ обѣдѣ университетской коллегіи, произнося рѣчь свою, вы конечно не думали что между вашими слушателями есть одинъ часто ходившій съ вами "по полю въ сорокъ шаговъ", о которомъ вы такъ кстати и такъ остроумно упомянули. Уже нѣсколько лѣтъ тому назадъ, читая случайно статью написанную вами въ журналѣ Household Words, я былъ пораженъ мыслію что авторъ описываетъ сцены и лица нѣкогда мнѣ знакомыя, и что онъ долженъ быть не кто иной, какъ Чарльзъ Диккенсъ, ученикъ "нашей школы", школы Джонса. Я тогда не хотѣлъ вамъ навязываться, ибо не могъ надѣяться чтобы вы сохранили какое-нибудь воспоминаніе обо мнѣ; это было для васъ почти невозможно, хотя я весьма живо помню многія шутки и шалости школьныхъ дней. Я присутствовалъ на обѣдѣ во вторникъ (интересуясь, какъ старый ученикъ, госпитальною школой), и сидѣлъ подлѣ васъ. Мнѣ хотѣлось вечеромъ вамъ представиться, но я опасался чтобы подобное объясненіе въ публичномъ мѣстѣ не привлекло общаго вжиманія и не было вамъ непріятно. Человѣку который достигъ такого положенія и такой извѣстности какъ вы, конечно, часто приходится слышать напоминанія о прежнемъ знакомствѣ. Прошу васъ вѣрить что я не имѣю цѣли привлечь на себя ваше вниманіе; но встрѣтившись съ вами недавно, я не могъ преодолѣть желанія сказать вамъ что никто изъ бывшихъ на этомъ обѣдѣ такъ не цѣнитъ вашу славу, которой вы такъ честно добились, и не желаетъ вамъ искреннѣе пользоваться ею въ добромъ здоровьѣ и счастіи, какъ старый вашъ школьный товарищъ Генри Дансонъ." Диккенсъ отвѣчалъ: "Гадсъ-Гилъ-Плесъ, четвергъ 5го мая, 1864. Милостивый государь, я давно уже выразилъ бы вамъ удовольствіе доставленное мнѣ вашимъ письмомъ, еслибы занятія оставили мнѣ время для переписки. Я очень хорошо помню васъ какъ стараго школьнаго товарища; помню даже, отчасти, вашу наружность и одежду когда вы были мальчикомъ. У васъ, кажется, былъ братъ, несчастно утонувшій въ Серпентинѣ. Еслибы вы назвали мнѣ себя за обѣдомъ, я былъ бы очень радъ, хотя въ такомъ случаѣ лишился бы вашего скромнаго и достойнаго письма. Искренно вашъ Чарльзъ Диккенсъ."}.
Отъ самого Диккенса я не много слышалъ объ описываемой школѣ, но знаю что кромѣ журнальной статьи онъ ее имѣлъ въ виду и при очеркѣ Салемъ-Гауса въ Давид & #1123; Копперфильд ѣ. Въ томъ обстоятельствѣ что одинъ изъ надзирателей этой школы поступилъ учителемъ къ мальчику пріятеля нашего Макреди, Диккенсъ видѣлъ подтвержденіе любимой теоріи своей о тѣснотѣ свѣта, гдѣ предметы и люди которымъ повидимому почти невозможно встрѣтиться безпрерывно сталкиваются другъ съ другомъ. Тобинъ состоялъ уже при немъ, когда онъ посѣщалъ Докторсъ-Коммонсъ; но оба мои корреспондента ошибаются, предполагая что онъ служилъ съ нимъ вмѣстѣ въ конторѣ ходатая по дѣламъ. Мнѣ казалось болѣе вѣроятнымъ что съ нимъ былъ тамъ другой знакомый дѣтства, сдѣлавшійся въ послѣдствіи адвокатомъ, не упоминаемый въ числѣ школьниковъ ни г. Томасомъ, ни г. Дансономъ, но часто виданный мною въ позднѣйшіе годы у Диккенса, который всегда обнаруживалъ къ нему большое уваженіе, естественное слѣдствіе столь давней пріязни. Но и мое предположеніе оказалось несправедливымъ. Дѣло въ томъ что Диккенсъ, выйдя изъ Веллингтонской академіи, былъ короткое время ученикомъ въ школѣ одного г. Даусона въ Генріеттсъ-Стритѣ. Тамъ-то г. Миттовъ, о которомъ я говорилъ, былъ его товарищемъ. Потомъ они поступили вмѣстѣ писцами въ контору г. Моллоя, на Нью-Скверѣ въ Линкольнсъ-Иннѣ. Когда же вскорѣ Диккенсъ лишился этого мѣста, отецъ его склонилъ одного адвоката въ Грезъ-Иннѣ, г. Эдуарда Блекмора, принять его на подобную же должность. Единственными свѣдѣніями какія имѣемъ о немъ въ этомъ званіи писца, мы обязаны упомянутому г. Блекмору, который кратко и, безъ сомнѣнія, вѣрно описалъ дѣятельность его на поприщѣ юридическомъ. Нельзя сказать чтобы дѣятельность эта была значительна, но трудно было бы можетъ-быть найти болѣе знаменитаго человѣка носившаго такое званіе.