"Я хорошо знокомъ былъ съ его родителями, пишетъ г. Эдуардъ Блекморъ, и такъ какъ у меня была тогда контора въ Грезъ-Иннѣ, то они спросили меня не могу ли я найти ему занятія. Онъ былъ живой юноша, съ умнымъ лицомъ, и я взялъ его къ себѣ въ качествѣ писца. Онъ поступилъ ко мнѣ въ маѣ 1827 и вышелъ въ ноябрѣ 1828. У меня и теперь есть веденная имъ счетная книга мелкихъ конторскихъ расходовъ, въ которой записывалось и его скромное жалованье, сначала по 13 шиллинговъ и шести пенсовъ, а потомъ по пятнадцати шиллинговъ въ недѣлю. Въ конторѣ происходили разныя сцены, которыя онъ должно-быть зорко подмѣчалъ, ибо я узналъ ихъ въ его Пиквик ѣ и Никльби, и если я не очень ошибаюсь, то оригиналами для нѣкоторыхъ его характеровъ послужили люди мнѣ хорошо знакомые. Вкусъ его къ театру находилъ большое сочувствіе въ товарищѣ его, писцѣ Поттерѣ, съ тѣхъ поръ скончавшемся, съ которымъ онъ былъ особенно близокъ. Они пользовались всякимъ случаемъ, чтобы ходить безъ моего вѣдома въ одинъ изъ второстепенныхъ театровъ, гдѣ, какъ узналъ я въ послѣдствіи, не рѣдко даже брали на себя роли. Послѣ того какъ вышелъ онъ отъ меня, я встрѣчалъ его повременамъ въ канцлеровомъ судѣ; онъ записывалъ дѣла какъ корреспондентъ газеты. Затѣмъ я потерялъ его изъ виду, пока не появился его Пиквикъ."
Это письмо указываетъ какое положеніе занималъ Диккенсъ у г. Блекмора, и стоитъ только обратиться къ тому мѣсту гдѣ перечисляются различныя степени должностей въ адвокатской конторѣ, чтобы понятъ это положеніе яснѣе. Диккенсъ стоялъ гораздо ниже письмоводителя внесшаго залогъ и готовящагося въ адвокаты; далеко ему было и до бухгалтера, тратящаго почти все жалованье -- тридцать шиллинговъ въ недѣлю -- на свои удовольствія; не могъ онъ даже стать на ряду съ конторщикомъ среднихъ лѣтъ, всегда нуждающимся и скудно одѣтымъ. Онъ былъ просто одинъ изъ состоящихъ при конторѣ юношей, которые впервые надѣли сюртукъ, чувствуютъ подобающее презрѣніе къ мальчикамъ посѣщающимъ школу, заходятъ толпой вечеромъ за пути домой ѣсть колбасы и пить портеръ, и думаютъ что надо наслаждаться жизнью". Вотъ чего пока достигъ онъ -- и только. Онъ былъ состоящій при конторѣ юноша.
Но и тутъ продолжался процессъ воспитанія наперекоръ всему что, повидимому, должно было его задерживать. Для жизни Диккенсъ вынесъ гораздо болѣе отъ г. Моллоя и г. Блекмора нежели изъ Веллингтонской домашней академіи или школы г. Даусона. Однако стараться отождествить безъ его собственныхъ указаній черты встрѣчаемыя въ его книгахъ съ тѣмъ что извѣдалъ онъ въ той или другой изъ этихъ конторъ, было бы предпріятіе безплодное и безнадежное. Во всѣхъ произведеніяхъ своихъ, отъ самыхъ раннихъ до самыхъ позднихъ, онъ усердно разрабатывалъ поле открывающееся наблюдателю жизни и нравовъ въ адвокатской конторѣ; но теперь дѣло идетъ не о многочисленныхъ видахъ родоваго понятія "конторщикъ" очерченныхъ имъ для забавы читателей, а о томъ какъ воспользовался онъ случаями и выгодами представляемыми новымъ его положеніемъ. Лучшимъ комментаріемъ на всѣ эти годы могутъ служить слова оказанныя его отцомъ пріятелю принимавшему въ немъ участіе, которыя онъ при мнѣ нѣсколько разъ шутливо, но добродушно повторялъ: "Скажите пожалуста, мистеръ Диккенсъ, гдѣ воспитывался вашъ сынъ?-- Вотъ видите ли, государь мой... га! га!... онъ, можно сказать, самъ себя воспиталъ." Гиббонъ говорить что всѣ люди возвышающіеся надъ обыкновеннымъ уровнемъ получаютъ двоякое воспитаніе: первое отъ учителей, а второе, и болѣе важное, отъ себя самихъ. Диккенсу досталось на долю только послѣднее; но этого съ него было довольно.
Пришлось употребить еще почти полтора года на приготовленіе къ занятію которое онъ въ это время рѣшился окончательно избрать, какъ могущее дать, при его способностяхъ, удовлетворительный доходъ, и за которое отецъ уже принялся съ нѣкоторыхъ поръ для поправленія средствъ семейства. Чарльзъ продолжалъ жить съ отцомъ въ Гампстедѣ въ школьное время, потомъ въ домѣ близь Сеймуръ-Стрита, упоминаемомъ докторомъ Дайсономъ, и наконецъ, когда Диккенсъ старшій вступилъ въ галлерею парламентскихъ стенографовъ, въ Бевтинкъ-Стритѣ на Манчестеръ Скверѣ. Вѣроятно подъ вліяніемъ даннаго ему примѣра, онъ вознамѣрился подготовиться основательно къ дѣлу за которое недавно взялся отецъ его,-- къ должности стенографа парламентскихъ преній для газетъ. Онъ принялся энергически за изученіе стенографіи, и чтобы пріобрѣсти свѣдѣнія необходимыя образованному юношѣ, а также и для удовлетворенія болѣе серіозной любознательности, сдѣлался прилежнымъ посѣтителемъ читальни Британскаго Музея. Онъ часто говаривалъ что это время провелъ онъ съ наибольшею для себя пользой, и, судя по результатамъ, это должно быть справедливо. Никто знавшій его въ послѣдствіи и говорившій съ нимъ о книгахъ и разныхъ отрасляхъ знанія не могъ бы подумать что воспитаніе которое самъ онъ далъ себѣ было такое отрывочное, непослѣдовательное, какъ я описалъ. Секретъ заключался въ томъ что онъ становился тотчасъ же въ уровень со всякимъ дѣломъ за которое принимался и всегда соблюдалъ тѣ правила какими руководствовался герой его повѣсти. "Все, за что ни брался я въ жизни, я старался всѣми силами дѣлать хорошо. Всякому начинаемому дѣлу я посвящалъ себя вполнѣ, всецѣло. Золотымъ моимъ правиломъ было не дѣлать спустя рукава ничего такого къ чему можно приложить всѣ свои способности и никогда не выказывать пренебреженія къ моему труду."
О трудностяхъ встрѣчавшихся ему при изученіи стенографіи, и о соображеніяхъ побудившихъ его заняться ею онъ также упоминаетъ въ Копперфильд ѣ. Онъ слышитъ что многіе люди отличившіеся на разныхъ поприщахъ начали съ составленія отчетовъ о парламентскихъ преніяхъ, и предостереженіе пріятеля, что пріобрѣтеніе одного механическаго навыка необходимаго для успѣха въ этомъ дѣлѣ потребуетъ можетъ-быть нѣсколькихъ лѣтъ, не испугало его. "Полное усвоеніе всѣхъ пріемовъ стенографическаго письма, говорили ему, равняется приблизительно по трудности основательному изученію шести языковъ." Не смущаясь онъ приступилъ къ трудной задачѣ, самъ служа себѣ учителемъ и въ этомъ, какъ въ болѣе важныхъ предметахъ; купилъ за полъ-гинеи книгу г. Гурни и прилежно принялся надъ нею работать. "Измѣненія производимыя точками, значащими въ одномъ положеніи одно, а въ другомъ совсѣмъ другое; чудесное значеніе кружковъ; изумительныя послѣдствія значковъ похожихъ съ виду на лапки мухъ; страшная сила кривой линіи проведенной не на мѣстѣ, все это тревожило меня не только за яву, но и во снѣ. Пробившись слѣпо чрезъ эти трудности и овладѣвъ азбукой, я увидѣлъ предъ собою рядъ новыхъ ужасовъ, такъ-называемые произвольные знаки, самые мучительные знаки какіе мнѣ извѣстны, не допускавшіе возраженій и разсужденій: что-то похожее на кусокъ паутины означаетъ "ожиданія"; чернильная вертикальная полоса, напоминающая ракету, значить "невыгодно", а почему, не спрашивай. Когда я забилъ себѣ въ память эти ужасы, оказалось что все остальное изъ нея изгладилось; начавъ опять сначала, я забылъ дальнѣйшее; пока затверживалъ одну часть системы, другая отъ меня ускользала, словомъ, было отъ чего впасть въ отчаяніе."
Что предохранило героя романа отъ отчаянія -- извѣстно читателю; автору самому было суждено испытать нѣчто подобное. Надо однако сказать предварительно что когда подчинилъ онъ себѣ сложное и неподатливое орудіе стенографіи, доступъ къ желаемой цѣли еще не открылся ему. "Никогда не бывало такого стенографа, какъ Диккенсъ", часто говаривалъ мнѣ г. Бирдъ, первый человѣкъ съ которымъ онъ сблизился на новомъ поприщѣ, и съ которымъ до конца жизни поддерживалъ самыя дружественныя отношенія. Но не оказалось еще мѣста для него въ парламентской галлереѣ. Ему пришлось прослужить почти два года стенографомъ пра одной изъ конторъ въ Докторсъ-Коммовсъ, занимаясь въ разныхъ судахъ, прежде чѣмъ сдѣлался онъ участникомъ въ парламентскихъ трудахъ и побѣдахъ. Утѣшеніемъ ему служило почти то же что поддерживало его героя въ подобныхъ же испытаніяхъ. У него также была своя Дора, стоявшая также повидимому на недоступной высотѣ; и онъ стремился къ недостижимой цѣли, и стремился безплодно: онъ своего не добился, а она къ счастію не умерла; но и въ дѣйствительности, какъ въ романѣ, недосягаемый предметъ поклоненія давалъ силы своему поклоннику, вносилъ въ жизнь его радость, счастіе и свѣтлыя мечты. Я говаривалъ ему смѣясь что вѣрю только въ вымышленную Дору, но внезапное появленіе настоящей, лѣтъ черезъ шесть послѣ того какъ Копперфильдъ былъ написанъ, убѣдило меня что эти главы его книги тѣснѣе связаны съ дѣйствительностью чѣмъ я предполагалъ. Все-таки я затруднялся допустить это, и не хотѣлъ вѣрить что давнишнее чувство оставило въ немъ какіе-либо слѣды. Отвѣтъ его (1855) бросаетъ нѣкоторый свѣтъ за это время его молодости, и поэтому я рѣшаюсь сообщить здѣсь что онъ писалъ мнѣ.
"Я не совсѣмъ понимаю что вы разумѣете, говоря что я преувеличиваю силу чувства, испытаннаго двадцать пять лѣтъ тому назадъ. Если вы разумѣете мое чувство, то принявъ въ соображеніе неудержимую страстность моей природы, а также и то что это началось когда я былъ въ годахъ Чарли (сына его), что я не имѣлъ другаго помышленія въ теченіи четырехъ лѣтъ въ такое время, когда четыре года равняются шестнадцати, что твердая рѣшимость преодолѣть всѣ встрѣчающіяся препятствія ввела меня въ міръ журнальной литературы и возвысила надъ тысячами людей, принявъ въ соображеніе все это, вы должны сознаться что ошибаетесь, ибо такого чувства нельзя преувеличить. Я самъ въ послѣдствіи удивлялся себѣ. Я такъ страдалъ, такъ работалъ, сочинялъ такіе безумные романы, что теперь, видя причину всего этого, я самъ не понимаю себя. Не думая ни минуты что лучше было бы намъ не разлучаться, я не знаю однако ничего что сильнѣе бы на меня подѣйствовало. Нельзя вообразить себѣ какъ страдалъ я отъ одного воспоминанія, когда писалъ Копперфильда. Точно такъ же какъ не могу я равнодушно открыть эту книгу, я не могу (даже въ сорокъ четыре года) видѣть это лицо, слышатъ этотъ голосъ, не переносясь горестно на развалины всѣхъ юношескихъ надеждъ."
Однако въ трезвомъ свѣтѣ сорока-четырехлѣтняго возраста отжившій романъ блѣднѣлъ болѣе и болѣе. Вскорѣ послѣ приведеннаго письма онъ преспокойно сдѣлалъ съ женой визитъ своей юношеской Дорѣ, хладнокровно осмотрѣлъ въ передней чучелу ея любимой собачки Джипъ, а въ концѣ слѣдующаго мѣсяца принялся за романъ въ которомъ выводилась Флора, противуполагаемая прежней Дорѣ, и списанная съ того же оригинала. Въ этомъ вымыслѣ былъ веселый, но добродушный юморъ, и если второй очеркъ обнаружилъ многія смѣшныя стороны юности, то на первый онъ до конца жизни всегда смотрѣлъ съ глубокимъ чувствомъ. {Заимствую поэтическіе намеки на ту же личность изъ двухъ другихъ его сочиненій. Во время посѣщенія городскихъ церквей, когда онъ работалъ надъ Домби и предстояло выбрать церковь для брака Флоренціи, онъ пишетъ: "Сонливый напѣвъ скоро усыпляетъ трехъ старухъ; холостой торговецъ сидитъ и глядитъ въ окно; женатый торговецъ сидитъ и глядитъ за чепецъ жены; а влюбленные сидятъ и глядятъ другъ за друга, съ такимъ невыразимымъ блаженствомъ, что я припоминаю какъ восьмнадцати лѣтъ вошелъ я съ моею Анжеликой въ городскую церковь по причинѣ дождя (вслѣдствіе того знаменательнаго обстоятельства что церковь эта находилась въ Гоггинъ-Ленѣ) и сказалъ моей Анжеликѣ: "Анжелика, пусть радостное событіе совершится непремѣнно у здѣшняго алтаря!" и Анжелика моя согласилась чтобы непремѣнно у здѣшняго, что впрочемъ не исполнилось, ибо радостное событіе не совершилось нигдѣ. О, Анжелика, куда дѣвалась ты въ нынѣшнее воскресенье, въ которое я не могу идти слушать проповѣдь, и, еще болѣе трудный вопросъ, куда дѣвался тотъ мальчикъ, какимъ былъ я, когда сидѣлъ подлѣ тебя!" Другое мѣсто изъ его статьи о дняхъ рожденія: "Я созвалъ гостей по этому случаю. Была и она. Не къ чему называть ее по имени. Она была старше меня и владѣла всѣми помышленіями моими въ теченіе четырехъ лѣтъ. Я велъ въ воображеніи многотомные разговоры съ ея матерью о нашемъ бракѣ, я написалъ этой скромной дамѣ больше писемъ нежели оставилъ Горасъ Вальполь, прося руки ея дочери. Я никогда не имѣлъ ни малѣйшаго намѣренія отправить хоть одно изъ этихъ писемъ, но писать ихъ и рвать черезъ нѣсколько дней было высокимъ наслажденіемъ.}