Членъ фирмы явившійся съ предложеніемъ въ Форнивальсъ-Иннъ былъ не авторъ этого письма, а г. Голль, за два года до этого продавшій Диккенсу, не зная его въ лицо, журналъ въ которомъ напечатано было первое его произведеніе. Диккенсъ самъ описалъ это свиданіе.
"Мысль предложенная мнѣ состояла въ томъ что ежемѣсячные выпуски должны служить текстомъ для рисунковъ исполненныхъ г. Сеймуромъ. Самому ли замѣчательному художнику-юмористу или моему посѣтителю представлялось что лучшею рамкой для нихъ былъ бы клубъ охотниковъ, члены котораго, стрѣляя, ловя рыбу и т. п., попадаютъ по своей неловкости во всевозможныя затрудненія. Я возразилъ, по размышленіи, что хотя родился и отчасти выросъ въ деревнѣ, я не знатокъ въ подобныхъ приключеніяхъ, исключая развѣ разъѣздовъ; что мысль эта не новая, даже нѣсколько избитая; что гораздо лучше было бы рисункамъ служить естественнымъ дополненіемъ къ тексту; что я желалъ бы побольше свободы относительно лицъ и мѣстъ, и что какъ бы ни былъ тѣсенъ планъ который я начерчу себѣ въ началѣ, я подъ конецъ, по всей вѣроятности, все-таки выполню и видоизмѣню его по-своему. Такъ какъ со взглядами моими согласились, я сталъ думать о мистерѣ Пиквикѣ и написалъ первый выпускъ. По корректурнымъ листамъ г. Сеймуръ сдѣлалъ рисунокъ клуба и необыкновенно удачный портретъ его основателя. Я связалъ Пиквика съ клубомъ вслѣдствіе первоначальной мысли и вставилъ мистера Винкля нарочно для г. Сеймура."
Г. Голля уже не было на свѣтѣ, когда впервые появилось это заявленіе, въ предисловіи къ дешевому изданію 1847 года, но г. Чапманъ очень ясно помнилъ отчетъ своего товарища объ упомянутомъ свиданіи и вполнѣ подтвердилъ слова Диккенса, въ письмѣ своемъ отъ 1849 года, {Къ нему обратились тогда вслѣдствіе безразсудныхъ заявленій родственниковъ г. Сеймура, на которыя Диккенсъ возражалъ слѣдующимъ образомъ: "Весьма не охотно касаюсь я нѣкоторыхъ неопредѣленныхъ, неуловимыхъ слуховъ, пущенныхъ отъ имени г. Сеймура, будто онъ принималъ участіе въ сочиненіи этой книги, не вѣрно переданное мною. Со сдержанностью на какую меня обязываетъ равно и уваженіе къ памяти собрата по искусству, и чувство собственнаго достоинства, я ограничусь только указаніемъ на слѣдующіе факты. Г. Сеймуръ не сочинилъ и не предложилъ ни одного событія, ни одной фразы, ни одного слова находящагося въ этой книгѣ. Г. Сеймуръ скончался когда только двадцать четыре страницы этой книги были напечатаны, и конечно не больше сорока восьми страницъ было написано. Я никогда не видалъ ничего написаннаго г. Сеймуромъ; его самого видѣлъ я только одинъ разъ, и то за два дня до его смерти, когда онъ ужь конечно не въ состояніи былъ сочинять что бы то ни было. И тутъ я видѣлся съ нимъ въ присутствіи двухъ лицъ, которыя оба живы теперь, вполнѣ знакомы со всѣми обстоятельствами дѣла и письменно свидѣтельствуютъ объ истинѣ моихъ словъ. Наконецъ, г. Эдуардъ Чапманъ, оставшійся въ живыхъ представитель старой фирмы Чапманъ и Голль, изложилъ письменно, для сохраненія истины, всѣ свѣдѣнія свои о происхожденіи этой книги, о совершенной безосновательности упомянутыхъ слуховъ и даже объ очевидной ихъ несообразности." Письменныя свидѣтельства о которыхъ Диккенсъ упоминаетъ находятся у меня; онъ передалъ ихъ мнѣ, вмѣстѣ съ письмомъ Чапмана, въ 1847 году.} съ однимъ только ограниченіемъ. Приписывая г. Сеймуру созданіе портрета Пиквика, извѣстнаго всему міру и не мало содѣйствовавшаго въ началѣ его успѣху, Диккенсъ слишкомъ много отвелъ на долю художника. Читатель едва ли удивится сильнѣе нежели удивился я, дойдя до послѣдней строчки письма г. Чапмана. "Такъ какъ письму этому суждено имѣть значеніе историческое, то я считаю себя въ правѣ требовать и себѣ того немногаго что принадлежитъ мнѣ въ этомъ произведеніи; а принадлежитъ мнѣ наружность Пиквика. Сеймуръ нарисовалъ сначала высокаго худаго человѣка. Теперешній безсмертный портретъ сдѣланъ по моему описанію одного пріятеля моего въ Ричмондѣ, толстаго стараго щеголя, который, несмотря на протесты дамъ, упорно носилъ узкіе панталоны коричневаго цвѣта и черные гетры. Звали его Джонъ Фостеръ." {Правильно ли написалъ г. Чапманъ это имя, или онъ ошибкой пропустилъ букву р, не знаю. Но опытъ убѣждаетъ меня что послѣднее вѣроятно. Всю жизнь я добивался чтобъ имя мое писали правильно, и далеко не вполнѣ успѣлъ въ этомъ.}
Диккенсъ любилъ останавливаться на совпаденіяхъ, сближеніяхъ и странныхъ случаяхъ жизни; тутъ особенно живо разыгрывалось его воображеніе. Свѣтъ, говаривалъ онъ, гораздо меньше чѣмъ мы предполагаемъ; мы всѣ тѣсно связаны другъ съ другомъ судьбой, сами того не зная; завтрашній день необыкновенно похожъ на вчерашній. Вотъ два единственныя важныя событія его жизни, совершившіяся до моего знакомства съ нимъ: бракъ его и появленіе Пиквика, и оказывается что я какъ-то таинственно связанъ и съ тѣмъ и съ другимъ. Онъ вѣнчался въ день моего рожденія, и оригиналъ съ котораго списанъ портретъ Пиквика носилъ мое имя.
Первый выпускъ еще не явился, когда вышли Очерки Боза, изображающіе обыденную жизнь и обыденныхъ людей, въ двухъ частяхъ въ двѣнадцатую долю, съ прекрасными гравюрами Круйкшанка и съ предисловіемъ, въ которомъ авторъ говорилъ какъ страшно было бы ему выйти одному предъ публику и какъ онъ радъ помощи артиста, часто содѣйствовавшаго успѣху подобныхъ изданій, но по заслуженной извѣстности своей, никогда не испытывавшаго неудачи. Весьма скоро оказалось что автору страшиться было нечего. Объ Очеркахъ говорили гораздо болѣе нежели о трехъ-четырехъ первыхъ выпускахъ Пиквика. Помню я съ какою теплою похвалой впервые назвалъ мнѣ эту книгу мой близкій другъ Албани Фонбланкъ, тонкій и вѣрный цѣнитель какъ книгъ, такъ и людей. Съ избыткомъ заслуживала она всѣхъ доставшихся ей на долю похвалъ, гораздо болѣе, прибавлю, нежели признавалъ самъ Диккенсъ. Онъ рѣшительно не цѣнилъ ея по достоинству. Въ позднѣйшихъ произведеніяхъ своихъ онъ придалъ настолько болѣе художественную, совершенную форму всему содержавшемуся въ этой книгѣ, что раннія попытки не могли имѣть особеннаго значенія въ собственныхъ глазахъ его. Но здѣсь несомнѣнно уже видны первые яркіе проблески его таланта. Мистеръ Бомбль является въ приходскихъ очеркахъ, а мистеръ Даукингъ въ тюремныхъ сценахъ. Тутъ бездна смѣху и шутки, всегда умѣстной; тутъ тонкіе оттѣнки характеровъ обрисованы со всѣмъ, столъ знаменитымъ въ послѣдствіи, искусствомъ; тутъ полное изящество и художественность изложенія. Наблюдательность, обнаруживающаяся во всемъ, изумительна. Дѣйствительность очерчена какъ она есть, и что бы ни изображала картина, вседневную ли пошлость, притязательную ли бѣдность, или прямую нищету, въ ней никогда не замѣтно ни натянутой изысканности, ни грубой рѣзкости. Книга эта вполнѣ искреннее, правдивое, честное произведеніе. Въ мужественномъ, трезвомъ слогѣ проглядываетъ нѣжность, никогда не доходящая до приторности, юморъ всегда легкій и непринужденный, творческая теплота чувства, заключающая въ себѣ зародышъ той драматической картинности которая свойственна была въ послѣдствіи его созрѣвшему таланту. Конечно тутъ есть и неровности и кое-что лишнее; но книга эта имѣла бы значеніе еслибы за нею и ничего не послѣдовало, какъ необыкновенно вѣрное изображеніе жизни низшихъ слоевъ средняго сословія, мало обращавшей на себя вниманіе писателей и остававшейся долго неразработанною почвой. Особенное достоинство, на которое слѣдуетъ указать, заключается также въ живыхъ оригинальныхъ описаніяхъ древняго города, столь хорошо знакомаго автору. Мы видимъ будничный Лондонъ съ лучшей и худшей стороны, съ его увлеченіями, страданіями и грѣхами: картина не только вѣрная, но исполненная тонкаго смысла, направляющая сочувствіе читателя именно туда, куда слѣдуетъ, пробуждающая уваженіе, состраданіе, благосклонность къ тѣмъ именно кто болѣе всего въ нихъ нуждается. Въ промежутокъ времени между первымъ и вторымъ выпускомъ Пиквика, художникъ г. Сеймуръ умеръ отъ своей руки, и выпускъ явился не съ четырьмя, а лишь съ тремя иллюстраціями. Диккенсъ видѣлъ этого несчастнаго человѣка только разъ, за двое сутокъ до его смерти: онъ приходилъ въ Форнивальсъ-Иннъ съ гравюрой для предстоящаго выпуска, и унесъ ее обратно съ собою, чтобы сдѣлать по указаніямъ Диккенса небольшія измѣненія, надъ которыми и работалъ до поздняго часа въ ту ночь когда наложилъ на себя руку. Замѣтка приложенная къ выпуску увѣдомила публику объ этомъ событіи. Сначала встрѣтилось затрудненіе кѣмъ замѣнитъ скончавшагося художника. Для одного выпуска обратились къ г. Боссу. Но затѣмъ сдѣланъ былъ окончательный выборъ, до такой степени оправдавшійся современемъ что имя г. Габлота Брауна достойно связывается со многими изъ великихъ произведеній Диккенса. Случай разказанный при мнѣ г. Теккереемъ, на одномъ изъ обѣдовъ королевской академіи, относится къ этому времени. "Помню я, когда г. Диккенсъ былъ еще очень молодой человѣкъ и началъ радовать свѣтъ прелестными юмористическими произведеніями, являвшимися ежемѣсячно, въ свѣтло-зеленыхъ оберткахъ, ему понадобился художникъ, чтобы дѣлать иллюстраціи къ его сочиненіямъ. Я тогда ходилъ къ нему на квартиру въ Форнивальсъ-Иннѣ съ двумя-тремя рисунками, которые, къ удивленію, не показались ему удовлетворительными." Диккенсъ самъ описалъ другое происшедшее тогда измѣненіе въ изданіи. "Мы начали выпускомъ въ двадцать четыре страницы, съ четырьмя иллюстраціями. Внезапная и печальная кончина г. Сеймура быстро рѣшила вопросъ уже поднятый прежде. Выпуски стали издаваться въ тридцать двѣ страницы съ двумя только иллюстраціями. Такъ и осталось до конца."
Сессіей 1836 окончилась дѣятельность Диккенса въ галлереѣ, и нѣкоторые плоды увеличившагося досуга обнаружились въ томъ же году. Чрезъ сестру, занимавшуюся музыкой, онъ познакомился со многими знатоками и профессорами этого искусства. Онъ принялъ живое участіе въ предпріятіи г. Брегама на театрѣ Сенъ-Джемсъ, и написалъ по этому поводу шуточную комедію для г. Барлея, основанную на одномъ изъ его собственныхъ очерковъ, а также слова къ оперѣ, сочиненной его другомъ г. Булла. И Странный джентльменъ, представленный въ сентябрѣ, и Деревенскія кокетки, игранныя въ декабрѣ 1836 года, имѣли хорошій успѣхъ. Послѣднее произведеніе памятно мнѣ тѣмъ что послужило поводомъ къ первымъ личнымъ сношеніямъ, моимъ съ Диккенсомъ.
ГЛАВА VI.
Пиквиковы бумаги.
1837.
Первое письмо отъ него получилъ я въ концѣ 1836 года, изъ Форнивальсъ-Инна. Онъ прислалъ мнѣ текстъ оперы Деревенскія кокетки, напечатанный г. Бентлеемъ. За этимъ послѣдовали, два мѣсяца спустя, его собранные Очерки, и первая и вторая серія, которыя онъ просилъ меня принять "какъ слабое доказательство уваженія и признательности автора и желанія его поддерживать знакомство, такъ пріятно ему встрѣтившееся.... Словомъ, заключилъ онъ, если вы примете эту книжку не ради ея самой, а ради меня, то очень меня обяжете." Я встрѣтилъ его предъ этимъ въ домѣ нашего общаго друга, г. Эньсворта, и живо помню произведенное имъ на меня впечатлѣніе.