Вовсе не такое было у него тогда лицо какое теперешнее поколѣніе привыкло видѣть на фотографіяхъ. Прежде всего васъ поражала его модожавость, а затѣмъ выраженіе прямоты и откровенности, свидѣтельствовавшее о внутреннихъ качествахъ. Черты его были очень хороши. У него былъ прекрасный лобъ, твердо очерченный носъ, съ широкими, открытыми ноздрями, глаза сіяющіе умомъ, исполненные веселости, ротъ нѣсколько выдающійся, запечатленный чувствительностію. Голову красивой, правильной формы держалъ онъ очень бодро; волосы, рѣдкіе и съ сильною просѣдью въ позднѣйшее время, были тогда густы и темнорусаго цвѣта; почти незамѣтно еще было признаковъ бороды, которую носилъ онъ въ два послѣднія десятилѣтія; но въ лицѣ было что-то такое чего время не могло измѣнить и что осталось неизгладимымъ до конца. Эта живость, тонкость, сила, эта подвижность каждой отдѣльной черты, говорили какъ будто не о читателѣ и сочинителѣ книгъ, а о человѣкѣ дѣйствія, объ участникѣ въ тревогахъ свѣта. Все лицо свѣтилось избыткомъ жизни. Оно словно вылито изъ стали, говорила, года четыре спустя послѣ того времени о которомъиидетъ рѣчь, оригинальная и тонкая наблюдательница, покойная гжа Карлейль. "Странно встрѣтить такое лицо въ гостиной", писалъ мнѣ Лей Гонтъ, на другой день послѣ вечера въ который я ихъ познакомилъ друтъ съ другомъ. "Въ немъ столько жизни и души что хватило бы на пятьдесятъ человѣкъ." Въ подобныхъ замѣчаніяхъ выражается, не только энергическая, поражающая подвижность о которой я говорилъ, но также и скрытая подъ ней твердая, непоколебимая стойкость.
И онъ нѣсколько разъ приглашалъ меня къ себѣ, и я его, прежде чѣмъ стали мы бывать другъ у друга. Сынъ родился у него его января 1837 года, а въ слѣдующемъ мѣсяцѣ онъ съ женой переѣхалъ въ Чокъ, на ту же квартиру на которой жили они послѣ свадьбы. Въ началѣ марта я получилъ отъ него письмо объясняющее что онъ не сдержалъ обѣщанія быть у меня по милости цѣлой толпы коммиссіонеровъ и маклеровъ, чуть не заставившихъ его опоздать отъѣздомъ въ Чокъ и "совершенно сбившихъ его съ толку". Это было послѣднее письмо его изъ Форнивальсъ-Инна. Въ томъ же мѣсяцѣ онъ переѣхалъ въ Доути-Стритъ, No 48. Въ первомъ письмѣ его ко мнѣ оттуда, писанномъ въ концѣ мѣсяца, находятся слѣдующія слова: "Мы заѣзжали къ вамъ въ надеждѣ зазвать васъ къ себѣ обѣдать, и очень жалѣли что не застали дома. Я не отвѣчалъ на вашу записку, собираясь побывать у васъ. Но я былъ такъ занятъ пріятными хлопотами переѣзда что не успѣлъ, и принужденъ увѣдомить васъ письменно что давно уже далъ слово издателямъ Пиквика быть на обѣдѣ въ честь этого героя. Обѣдъ дается завтра, вслѣдствіе чего я не могу принять вашего любезнаго приглашенія, что, признаюсь откровенно, было бы мнѣ гораздо пріятнѣе." Это субботнее празднованіе двѣнадцатаго выпуска, годовщины рожденія Пиквика, предшествовало лишь немногими недѣлями личному горю которое сильно потрясло Диккенса. Младшая сестра его жены, Мери, жившая съ ними, и по милой кротости характера еще болѣе чѣмъ по красотѣ своей сдѣлавшаяся для него идеаловъ, умерла такъ скоропостижно что онъ на время былъ совершенно сраженъ страшною неожиданностью удара. {Ея эпитафія, написанная имъ, еще сохранилась на надгробномъ памятникѣ на кладбищѣ въ Кенсаль-Гринѣ. "Молодая, прекрасная, добрая, Богъ причислилъ ее къ лику своихъ ангеловъ въ раннемъ возрастѣ 17ти лѣтъ."} Горе и страданіе его было глубоко, и отзывалось въ немъ, какъ увидимъ, долгіе годы спустя. Изданіе Пиквика прервалось на два мѣсяца: онъ былъ не въ силахъ писать. Онъ переѣхалъ для перемѣны мѣстности въ Гампстедъ. Тутъ въ концѣ мая я навѣстилъ его и впервые былъ у него въ домѣ. Болѣе обыкновеннаго доступный въ эту минуту всякому нѣжному впечатлѣнію, онъ открылъ мнѣ свое сердце. Уѣзжая отъ него, я былъ уже его другомъ и пользовался его довѣріемъ, какъ будто зналъ его много лѣтъ. Нѣсколько недѣль спустя, онъ написалъ мнѣ изъ Доути-Стрита слова буквально исполнившіяся на дѣлѣ, какъ могу я засвидѣтельствовать и съ гордостью, и съ грустью въ то же время. "Мнѣ отрадно припоминать какъ каждая недѣля скрѣпляла нашу взаимную привязанность. Едва ли что-нибудь, кромѣ смерти, можетъ разорвать связь теперь уже столь прочную." Связь эта не разрывалась и не ослабѣвала пока смерть не пришла.
Были обстоятельства которыя привели насъ тотчасъ же въ частыя и близкія сношенія. Послѣдствія быстраго успѣха его произведеній стали извѣстны другимъ ранѣе чѣмъ ему самому: онъ теперь начиналъ мало-по-малу сознавать какія происходятъ изъ этого для него невыгоды. Онъ бы засмѣялся еслибы при началѣ его изумительной литературной дѣятельности и славы, когда талантъ его признавался всѣми, когда онъ былъ молодъ, счастливъ, восхваляемъ повсюду, кто-нибудь сравнилъ его съ бѣдствующими литераторами прежняго времени, осужденными продать себя въ рабство, изъ котораго потомъ всю жизнь тщетно старались освободиться. Не такова была его участь; однако и ему пришлось испытать нѣчто подобное. Онъ безсознательно закабалилъ себя, и принужденъ былъ купить свободу дорогою цѣной послѣ не малыхъ страданій.
Только послѣ четвертаго или пятаго выпуска Пиквика (тутъ появился Самъ Веллеръ) значеніе его было понято книгопродавцами, а предъ выходомъ шестаго, 22го августа 1836 года, Диккенсъ подписалъ условіе съ г. Бентлеемъ, которымъ онъ обязывался взять на себя издательство ежемѣсячнаго сборника съ января слѣдующаго года и помѣщать въ этомъ сборникѣ повѣсть распредѣленную по выпускамъ. Вскорѣ затѣмъ онъ условился съ тѣмъ же издателемъ написать еще двѣ повѣсти; одну изъ нихъ къ опредѣленному близкому сроку. Выговоренное вознагражденіе рѣшительно не соотвѣтствовало правамъ сколько-нибудь извѣстнаго автора. Въ силу этихъ Бентлеевскихъ условій, онъ писалъ теперь мѣсяцъ за мѣсяцемъ первую половину Оливера Твиста, а въ силу договора съ Чапманомъ и Голлемъ, вторую половину Пиквика, не загоняя ни того ни другаго даже на недѣлю впередъ противъ типографіи. Тутъ дошло до его свѣдѣнія одно обстоятельство о которомъ онъ писалъ мнѣ слѣдующее:
"Я слышалъ полчаса тому назадъ изъ источника не допускающаго сомнѣнія (а именно отъ переплетчика Пиквика) что Макронъ намѣревается печатать новое изданіе моихъ Очерковъ, ежемѣсячными выпусками такого же приблизительно объема и точь-въ-точь такого же формата какъ Пиквикъ. Нечего говорить вамъ что это серіозно повредило бы мнѣ, и что мнѣ очень непріятно возбуждать предположеніе будто я желаю подорвать успѣхъ Пиквика, поднося публикѣ старую книгу въ новой оберткѣ, съ цѣлью положить деньги себѣ въ карманъ. Нечего также говорить что появленіе разомъ трехъ изданій съ моею подписью весьма невыгодно для моей репутаціи. Такъ какъ вы знакомы съ обстоятельствами продажи этихъ произведеній, и я вполнѣ увѣренъ въ вашей дружеской помощи, то я просилъ бы васъ повидаться съ Макрономъ и выразить ему самыми сильными словами взглядъ мой на это дѣло. Я желалъ бы чтобы вы напомнили ему сколько заплатилъ онъ за эти книги, сколько выручилъ онъ за нихъ, какъ дѣятельно онѣ распродавались, и какой значительный барышъ, безъ сомнѣнія, принесли ему. Я желалъ бы также напомнить ему что никакого намѣренія издавать ихъ въ такомъ видѣ не было выражено мнѣ ни имъ самимъ, ни кѣмъ-либо отъ его имени, когда онъ покупалъ у меня право собственности. Въ заключеніе спросите его пожалуста, обращаясь къ его чувству чести и добросовѣстности, сочтетъ ли онъ позволительнымъ послѣ подобнаго заявленія оставаться при своемъ намѣреніи." Что далѣе заключалось въ письмѣ, не къ чему приводить, довольно сказать что оно побудило меня сдѣлать все что только могу.
Я нашелъ г. Макрона недоступнымъ никакимъ доводамъ и убѣжденіямъ. Что онъ купилъ книгу за ничтожную сумму, когда и ничтожная сумма имѣла значеніе для автора, незадолго до свадьбы его, и что потомъ онъ получилъ весьма значительный барышъ,-- это нисколько не колебало его положенія что онъ въ правѣ извлекать сколько возможно болѣе пользы изъ своей собственности, какъ бы собственность эта ни досталась ему. Оставалось лишь перемѣнить тактику, и признавъ что злополучному автору выгоднѣе выкупить свое произведеніе, нежели допустить подобное изданіе, освѣдомиться какую сумму имѣется въ виду получить. Но на это предъявлены были такія требованія что я отказался содѣйствовать ихъ удовлетворенію. Такъ я и сказалъ Диккенсу, совѣтуя ему повременить. Но при работѣ которою онъ былъ заваленъ, ожиданіе мучило его, и письмо полученное мною отъ него на слѣдующій день не удивило меня. Надо замѣтить что всякая неизвѣстность была для него невыносима. Промежутокъ между окончаніемъ дѣла и его началомъ казался нестерпимымъ Диккенсу, и онъ готовъ былъ принести какія угодно жертвы чтобы сократить его и покончить. Этою слабостью его характера часто пользовались въ ущербъ ему.
"Я сейчасъ посылалъ узнать дома ли вы (въ два часа) -- писалъ онъ мнѣ:-- Чапманъ и Голль были у меня, и такъ какъ дѣло это не терпящее, то мнѣ хотѣлось воспользоваться еще разъ вашимъ дружескимъ совѣтомъ и содѣйствіемъ. Макронъ и Г.... (arcades ambo) являлись къ нимъ сегодня утромъ и наотрѣзъ отказались взять меньше двухъ тысячъ фунтовъ. Г... повторилъ разчетъ который дѣлалъ вамъ вчера и спросилъ Голля можетъ ли онъ сказать, зная дѣло, что цифра предполагаемыхъ барышей преувеличена. Голль, за сужденіе котораго въ такихъ дѣлахъ можно положиться, не могъ отрицать что разчетъ правиленъ. На томъ и остановилось. Тутъ пришло въ голову моимъ Пиквикцамъ что если ужь неизбѣжно выходить Очеркамъ ежемѣсячными выпусками, то не лучше ли имъ выходить для нашей общей пользы, чѣмъ для выгоды одного Макрона; нельзя ли, имѣя въ рукахъ всю механику Пиквика въ полномъ ходу, добиться для нихъ болѣе обширнаго сбыта нежели добился бы Макронъ, и нѣтъ ли возможности, даже уплативъ дорогую цѣну двухъ тысячъ фунтовъ, получить, кромѣ права собственности, еще порядочный барышъ. Соображая все это, они пришли прямо ко мнѣ (выпросивъ нѣсколько часовъ сроку) и предложили купить намъ вмѣстѣ за 2.000 фунтовъ право собственности Очерковъ и выдавать ихъ ежемѣсячными выпусками. Нечего и говорить что никакая другая форма изданія не окупила бы расходовъ. Желаютъ чтобъ я заявилъ что къ этой формѣ мы были вынуждены, дабы не лишиться права собственности. Я разсмотрѣлъ вопросъ со всѣхъ сторонъ. Я посылалъ за вами, но васъ не было дома. Я подумалъ о.... (о чемъ онъ подумалъ повторять не къ чему, такъ какъ теперь уже все прошло) и согласился. Хорошо ли я сдѣлалъ? Полагаю, вы скажете "да!"
Я не могъ сказать: "нѣтъ", хотя радъ былъ что не участвовалъ въ такой разорительной сдѣлкѣ. Но большая сумма полученная такимъ образомъ не пошла въ прокъ Макрону. Онъ умеръ года черезъ два, и Диккенсъ хлопоталъ объ его вдовѣ и дѣтяхъ такъ же усердно, какъ еслибы не видалъ отъ него ничего кромѣ щедрости и любезности.
Новая повѣсть начинала привлекать къ себѣ столько же вниманія сколько Пиквикъ, и пріятно было видѣть до какой степени живыми представлялись ему всѣ ея дѣйствующія лица. Вообще я замѣтилъ въ немъ, при самомъ началѣ его поприща равнодушіе къ похваламъ его произведеніямъ съ одной литературной точки зрѣнія. Ему хотѣлось чтобы въ нихъ видѣли отрывки дѣйствительности, чтобы цѣнили въ нихъ истину, за которую онъ готовъ отвѣчать, а не порожденія фантазіи. Пиквикъ составляетъ только кажущееся исключеніе. Первыя произведенія автора всегда имѣютъ свои особенности, сверхъ того эта книга отличается отъ другихъ сочиненій Диккенса своимъ происхожденіемъ. Она написана была единственно съ цѣлью забавить читателя. Хотѣли только связать шутливыми очерками пера юмористическіе очерки карандаша, и въ началѣ авторъ самъ не зналъ еще конца, точно также какъ и читатель. Но талантъ и слуга и господинъ вмѣстѣ: посреди шутки и смѣха вдругъ появилось что-то серіозное. Диккенсъ оправдывался въ этомъ. Онъ говорилъ что если при первомъ знакомствѣ насъ прежде всего поражаютъ странности, то дружась съ человѣкомъ мы узнаемъ болѣе существенныя его свойства. Онъ могъ бы сказать другими словами, что перемѣна эта сдѣлалась необходимою для его собственнаго удовлетворенія. Сознавъ что можетъ онъ сдѣлать, онъ созналъ также что отъ него потребуется, и это сознаніе никогда уже не покидало его въ послѣдствіи. Оно руководило имъ во всѣхъ дальнѣйшихъ трудахъ, начиная съ того времени какъ дописывалъ онъ Пиквика и принимался за Оливера. Да и не могло быть иначе при серіозности его ума, который требовалъ живой правды отъ созданій фантазіи. Таковъ былъ смыслъ письма которое прислалъ онъ мнѣ, вмѣстѣ съ напечатанными главами Оливера, на другой день послѣ моего посѣщенія. Я высказать публично изложенный выше взглядъ по поводу начатой имъ повѣсти, и теплая признательность тотчасъ же имъ обнаруженная доказала мнѣ какъ вѣрно я его понялъ. "Какъ благодарить васъ? писалъ онъ мнѣ.-- Могу сказать только что сознаніе внутренней правды моего бѣднаго Оливера, съ самаго начала пробудившееся въ васъ, было мнѣ лучшею, драгоцѣннѣйшею похвалой. Все лестное что приходилось мнѣ слышать на половину меня такъ не радовало, какъ такое пониманіе моего намѣренія, моей цѣли. Вы меня поняли потому что искреннее взаимное чувство сблизило насъ, и надѣюсь, не дастъ намъ разойтись пока смерть насъ не разлучитъ. Ваши отзывы для меня источникъ великой отрады, но также и великой гордости; поэтому будьте бережны на нихъ."
Съ этого времени все что писалъ онъ сообщалось мнѣ прежде выхода въ свѣтъ, или въ рукописи, или въ корректурныхъ листахъ. Относительно послѣднихъ я вскорѣ началъ оказывать ему ту помощь о которой заявилъ онъ публично, двадцать лѣтъ спустя, посвящая мнѣ собраніе своихъ сочиненій. Одно изъ его писемъ напоминаетъ мнѣ когда началась эта правка, продолжавшаяся почти до самаго конца его жизни. Она облегчала ему работу, которою онъ былъ и безъ того заваленъ, и всегда доставляла мнѣ удовольствіе. "Мнѣ нужно исправить столько листовъ Сборника, прежде чѣмъ приступлю къ Оливеру, пишетъ онъ, что едва ли удастся выйти изъ дому сегодня утромъ. Поэтому посылаю вамъ прочтенныя вами гранки Пиквика съ Фредомъ, который несетъ ихъ въ типографію. Вы увидите что я измѣнилъ очень немногое, и кажется къ лучшему." Рѣчь идетъ о четырнадцатомъ выпускѣ Пиквиковыхъ бумагъ. Фредъ былъ его младшій братъ, жившій съ нимъ въ это время.