Въ слѣдующемъ знаменитомъ пятнадцатомъ выпускѣ, герой попадаетъ въ тюрьму. Одно изъ писемъ ко мнѣ показываетъ съ какимъ удовольствіемъ писалъ Диккенсъ это мѣсто. Я посылалъ къ нему спросить гдѣ намъ встрѣтиться для предположенной въ этотъ день поѣздки верхомъ. "Зд ѣ сь, отвѣчалъ онъ.-- Я въ туфляхъ и въ курткѣ и не могу выйти. Дѣло, слава Богу, "кипитъ", и кажется слѣдующій выпускъ перещеголяетъ всѣ прежніе. Жду васъ въ часъ, мы дойдемъ пѣшкомъ до конюшни. Если есть у васъ кто-нибудь знакомый при церкви Св. Павла, то нельзя ли попросить чтобы не такъ шибко звонили въ колоколъ. Я едва слышу и понимаю свои мысли, какъ приходятъ онѣ мнѣ въ голову."
Бодрая увѣренность въ достоинствѣ написаннаго вполнѣ оправдалась. Никогда еще онъ такъ удачно не сливалъ юмористическаго элемента съ трагическимъ, какъ въ этомъ описаніи внутренности долговой тюрьмы въ эпоху когда онъ самъ горькимъ опытомъ ознакомился съ ней. Стоитъ припомнить эту часть произведенія, нетолько принадлежащаго къ числу первыхъ опытовъ, но и наименѣе серіозно задуманнаго, и мы поймемъ что такъ рано доставило автору славу, что заключало въ себѣ залогъ ожидавшей его будущности. Каждая черта полна значенія, вѣрность цѣлаго поразительна. Тревожность царствующая въ тюрьмѣ, неопредѣленная и непрестанная, безпричинная и мучительная, изображена съ точностью Де-Фо; а въ очертаніяхъ характеровъ тонкій и оригинальный юморъ соединяется съ глубокимъ знаніемъ основныхъ начатъ, общихъ какъ законы природы. Рѣшивъ помѣстить Сама Веллера въ тюрьму вмѣстѣ съ Пиквикомъ, Диккенсъ думалъ быть-можетъ о своемъ любимомъ Смоллеттѣ и о томъ какъ Гачве и Пейлсъ отказались оставить Перегрина Пикля, заключеннаго въ тюрьму, но самъ Фильдингъ могъ бы позавидовать его способу изложенія. Всѣ части картины одинаково удачны. Комедія постепенно переходитъ въ трагедію. Грязные бродяги, порожденіе долговой тюрьмы, противопоставляются добродушнымъ простакамъ, ея жертвамъ; мистеръ Мивинсъ и мистеръ Смангль рядомъ съ разнощикомъ, разореннымъ отъ наслѣдства, который спитъ подъ столомъ, вспоминая свой лотокъ; первая ночь мистера Пиквика въ комнатѣ надзирателя, Самъ Веллеръ угощающій Стиггинса въ уютномъ уголку, Джингль въ упадкѣ, смерть заключеннаго,-- во всѣхъ этихъ сценахъ высказывается первостепенный талантъ, глубокая наблюдательность, тонкая игривость, сквозь которую нѣтъ-нѣтъ звучитъ искреннее теплое чувство, неподдѣльный богатый юморъ и непринужденное мастерство изложенія. Мы ставимъ эту картину рядомъ съ произведеніями величайшихъ нашихъ романистовъ, и она не теряетъ отъ сравненія.
Здѣсь мѣсто говорить о тогдашнемъ успѣхѣ этой книги и объ извѣстности доставшейся Диккенсу, какъ автору ея. Успѣхъ былъ безпримѣрный по своей быстротѣ и по отсутствію всякихъ искусственныхъ причинъ. Рядъ очерковъ, не имѣющихъ притязанія на значеніе послѣдовательно задуманной повѣсти, предлагался въ формѣ столь же скромной, какъ и самая цѣль ихъ: изобразить нѣсколько смѣшныхъ чудаковъ при содѣйствіи художника-юмориста. И вотъ, послѣ четырехъ-пяти нумеровъ, безъ газетныхъ объявленій и рекламъ, безъ угожденія дурнымъ вкусамъ и наклонностямъ публики, очерки эти вошли въ славу, возраставшую съ каждымъ выпускомъ; всѣ заговорили о нихъ, торговцы называли свои товары заимствованными изъ нихъ именами, и требованіе на нихъ, разомъ превзойдя сбытъ знаменитѣйшихъ книгъ нашего столѣтія, достигло почти баснословной цифры. Перваго выпуска переплетчикъ заготовилъ четыреста экземпляровъ, а пятнадцатаго ему было заказано сорокъ тысячъ. Повѣсть привлекла одинаково всѣ сословія, и высшія и низшія. Прелесть веселости, неистощимаго юмора, блестящаго остроумія, тонкой наблюдательности, неподражаемая легкость и разнообразіе разказа очаровывали всѣхъ. Судьи и уличные мальчишки, люди серіозные и легкомысленные, молодые и старые, вступающіе въ жизнь и выходящіе изъ нея, всѣ равно поддались обаянію. "Архидіаконъ, писалъ мнѣ г. Картейль -- собственными досточтимыми устами пересказалъ мнѣ на дняхъ странный, возмутительный случай какъ почтенный священникъ напутствовалъ больнаго, и когда онъ, исполнивъ свою обязанность, удовлетворительно по своему разумѣнію, вышелъ изъ комнаты, больной воскликнулъ: ну, какъ бы то ни было, а Пиквикъ, слава Богу, появится черезъ десять дней! Это ужасно."
Прибавлю еще что тутъ было не одно удовольствіе посмѣяться вволю, не одно даже болѣе тонкое наслажденіе, доставляемое всякимъ проявленіемъ истиннаго юмора. Другая струна была затронута. Рядомъ съ привлекательною живостію красокъ чувствовалось нѣчто другое, оставляющее болѣе глубокій слѣдъ. Непритворная игривость, теплота изложенія, избытокъ веселости -- все это свойства пріятныя, но лишь временно, поверхностно дѣйствующіе на насъ, а Пиквикъ, обративъ на себя наше вниманіе, приковалъ его болѣе прочно. Всѣ мы вдругъ поняли что посреди шуточныхъ выходокъ и смѣшныхъ приключеній видимъ предъ собою дѣйствительныя, живыя лица. Тутъ не одинъ только веселый разказъ о нихъ, тутъ они сами налицо. Не вышло и полдюжины выпусковъ, какъ самый дюжинный читатель понялъ что къ кругу его близкихъ знакомыхъ прибавилось нѣсколько человѣкъ изъ среднихъ и низшихъ слоевъ общества; а читатель просвѣщенный вскорѣ затѣмъ пришелъ къ убѣжденію что въ Англіи явился новый и оригинальный талантъ такого же закала какъ Смоллеттъ и Фильдингъ. Я не думаю, по причинамъ которыя изложу ниже, чтобы Пиквикъ могъ сравниться съ позднѣйшими произведеніями Диккенса, но эта книга открыла новый путь, и кромѣ удивительной свѣжести она отличается еще двумя чертами, которыя, вѣроятно, не перестанутъ привлекать къ ней общее вниманіе. Главное лицо въ ней, конечно, Самъ Веллеръ, одно изъ удачнѣйшихъ созданій творческой фантазіи. Никто не встрѣчалъ его въ дѣйствительности, и всѣ узнаютъ его; онъ вполнѣ естествененъ, и вполнѣ оригиналенъ. Кто когда-либо находилъ его скучнымъ? Кто знакомъ съ нимъ до такой степени что не находитъ въ немъ постоянно новыя черты? Кто, изумляясь его неистощимой изворотливости, тѣшась его неумолкаемымъ смѣхомъ, не видитъ въ немъ лица настолько же дѣйствительнаго какъ любой предметъ на лондонскихъ улицахъ? Если когда-нибудь такой характеръ перестанетъ намъ нравиться, если такая шутливость, такая находчивость, такое невозмутимое самообладаніе, а вмѣстѣ съ тѣмъ и такая преданность, такая бодрая отвага перестанутъ встрѣчаться въ слояхъ общества къ которымъ онъ принадлежитъ, или по крайней мѣрѣ мы будемъ считать ихъ не существующими, то хуже будетъ для насъ, а не для его творца. Точно также если мы потеряемъ вѣру въ возможность такого сочетанія чудачества и благодушія, хитрости и простоты, здраваго смысла и безразсудства, всѣхъ тѣхъ смѣшныхъ, но не возбуждающихъ презрѣнія свойствъ которыя составляютъ забавно своеобразный типъ Пиквика, то погрѣшимъ не въ одной только литературной оцѣнкѣ. Но этого нечего опасаться. Пиквикъ и Самъ Веллеръ это Донъ-Кихотъ и Санхо-Панса Лондонцевъ, они не будутъ забыты пока стоитъ древній городъ.
Диккенсъ очень любилъ въ то время ѣздить верхомъ, и никакое развлеченіе не доставляло ему такого удовольствія и такой пользы въ промежуткахъ напряженной работы. Я чаще сопровождалъ его, чѣмъ дозволяли мнѣ въ сущности занятія, ибо при значительныхъ разстояніяхъ цѣлый день пропадалъ у меня. Но если неожиданно являлась записка въ такое время, когда, какъ я зналъ, къ нему приставали типографщики, сообщавшая маѣ что онъ работалъ прилежно и нуждается въ отдыхѣ, а потому предлагаетъ отправиться сегодня въ одиннадцать часовъ верхомъ, проѣхать миль пятнадцать въ одинъ конецъ, да столько же обратно, позавтракать на дорогѣ и въ заключеніе пообѣдать въ 6 часовъ у него въ Доути-Стритѣ, я не могъ устоять противъ соблазна. Привычка искать отдыха отъ умственнаго труда въ физическомъ утомленіи осталась у него до конца. Онъ въ позднѣйшіе годы часто ходилъ пѣшкомъ столько же миль сколько прежде проѣзжалъ верхомъ, и это всегда казалось мнѣ слишкомъ большимъ для него напряженіемъ. Но въ описываемое время, несмотря на страсть свою къ ходьбѣ, онъ все-таки соблюдалъ извѣстную умѣренность и даже довольствовался семью-осьмью милями, на которыя хватало моихъ силъ. "Какое прекрасное утро для прогулки за городомъ!" писывалъ онъ мнѣ безъ всякихъ дальнѣйшихъ объясненій. Или: "Возможно ли что вамъ нельзя, не слѣдуетъ, не должно, не угодно соблазниться этимъ восхитительнымъ днемъ!" Или: "Я отправляюсь ровно -- слышите, ровно въ половинѣ втораго. Приходите, приходите, приходите прогуляться по зеленымъ лужайкамъ. ПРИХОДИТЕ! Я буду ждать васъ." Или: "Не расположены ли вы закутаться и бодро пройтись со мною по Гампстедъ-Гиту? Я знаю тамъ одинъ хорошій домъ, гдѣ можно достать горячую котлету на обѣдъ и стаканъ добраго вина." Это повело къ первому знакомству съ домомъ Джека-Стро, гдѣ потомъ устраивалось столько пріятныхъ, памятныхъ встрѣчъ. Но всего чаще и всего охотнѣе ѣздили мы верхомъ. "Мнѣ кажется, писалъ онъ, что отлично было бы проѣхать въ Ричмондъ и Твиккенгамъ черезъ паркъ, Нейтсбриджъ и Барнскоммонъ." Или: "Знаете ли что я былъ бы не противъ ранняго завтрака въ какомъ-нибудь сельскомъ трактирѣ?" Или: "Не знаю сидитъ ли у меня еще голова на плечахъ, или свалилась, такъ отуманилась она отъ работы; я ѣду старою дорогой и былъ бы истинно радъ, еслибы вы встрѣтили, или нагнали меня." Или: "Куда, скажите, куда? Въ Гампстедъ, Гринвичъ, Виндзоръ? КУДА???? Пока день еще свѣтелъ и не померкъ! Кто же можетъ сидѣть дома и что-нибудь дѣлать въ такой день?" Иногда являлись краткіе вопросы: "Не проѣхать ли рысью три часа?" Или столь же краткія увѣдомленія: "Спросить въ трактирѣ въ Твиккенгамѣ." Прибавимъ кстати что когда я съ нимъ познакомился, у него была для жены маленькая карета и пара маленькихъ пони, которые имѣли привычку днемъ внезапно сворачивать въ переулки, а ночью останавливаться въ канавахъ, вслѣдствіе чего и были на слѣдующій годъ замѣнены болѣе удобною упряжкой.
Къ описанію его привычекъ и настроенія во время работы, когда началась наша дружба, слѣдуетъ присовокупить въ дополненіе сказаннаго уже по поводу Очерковъ, непріятное сознаніе что трудъ его, обогащая другихъ, недостаточно вознаграждается, сознаніе составлявшее характеристическую черту его въ эти годы. Лѣтомъ 1837, отвѣчая на нѣкоторые вопросы и присылая свое условіе съ Бентлеемъ, по которому писалъ для Сборника Оливера, онъ говоритъ далѣе: "Очень странно (я забылъ объ этомъ обстоятельствѣ въ воскресенье) что мнѣ не была доставлена копія съ условія относительно второй повѣсти, котораго я никогда и не видалъ съ тѣхъ поръ какъ подписалъ его, въ одно уже давнее утро, у него на дому. Не потребовать ли мнѣ копію? Я справился съ нѣкоторыми замѣтками сдѣланными въ то время и опасаюсь что вторая повѣсть отдана ему на тѣхъ же условіяхъ какъ и первая. Это плохая перспектива; но надо постараться поправить дѣло. Вы скажете что такой способъ вести дѣла удивляетъ васъ. И меня тоже, ибо во всемъ что касается работы, я сама аккуратность. Дѣло-то въ томъ (хотя вамъ, милый другъ, этого нечего объяснять) что еслибъ я дозволилъ подобнымъ соображеніямъ смущать себя, то никогда не сдѣлалъ бы столько какъ теперь. Боюсь, однако, что желая избѣжать хлопотъ въ настоящемъ, я заготовилъ себѣ много непріятностей въ будущемъ." Вторая повѣсть, которую онъ обѣщалъ окончить къ очень близкому сроку, и для которой выбралъ уже и сюжетъ и названіе, была напечатана четыре года спустя, подъ заглавіемъ: Барнаби Руджъ, а о третьей онъ зналъ пока только то что ее придется начинать или въ Сборник ѣ или отдѣльнымъ изданіемъ въ опредѣленное время.
На основаніи его письма, прежде всего зашла рѣчь объ отсрочкѣ второй повѣсти, Барнаби, затѣмъ поднятъ былъ вопросъ о томъ что обстоятельства весьма измѣнились съ тѣхъ поръ какъ условія были опрометчиво подписаны имъ, что необыкновенный успѣхъ его произведеній ставитъ дѣло въ совершенно новое положеніе и что было бы выгодно какъ для г. Бентлея, такъ и для него самого придти къ болѣе справедливому соглашенію. Послѣдовали нѣкоторыя недоразумѣнія, и окончились въ сентябрѣ 1837 года сдѣлкой, по которой право на третью повѣсть было уступлено, а Барнаби опредѣлено кончить къ ноябрю 1838 года. Это значило что новую повѣсть придется писать въ одно время съ Оливеромъ, еще не зная что можетъ послѣдовать за окончаніемъ Пиквика. Мнѣ казалось что не слѣдовало столько брать на себя, однако на этомъ тогда остановились.
Онъ тѣмъ временемъ ѣздилъ лѣтомъ съ женой за границу отдохнуть десятокъ дней, въ сопровожденіи молодаго художника г. Габлота Броуна, котораго превосходныя иллюстраціи къ Пиквику съ избыткомъ замѣнили утрату г. Сеймура. Я получилъ отъ него письмо изъ Кале, отъ 2го іюля.
"Мы наняли почтовую карету чтобы посѣтить Гентъ, Брюссель, Антверпенъ и сотню другихъ мѣстъ, имена которыхъ не помню, и еслибы помнилъ, не могъ бы написать. Сегодня мы ѣздили въ коляскѣ въ публичные сады, посмотрѣть какъ народъ танцуетъ. Тамъ плясали превесело, особенно женщины, очень миловидныя въ своихъ короткихъ юпкахъ и легкихъ чепцахъ. Господинъ въ синемъ сюртукѣ сопровождалъ насъ изъ гостиницы и исправлялъ должность чичероне. Онъ даже танцовалъ съ очень благообразною дамой (чтобы любезно показать намъ какъ слѣдуетъ танцовать) и очень граціозно вальсировалъ. Вернувшись назадъ, мы позвонили чтобы намъ подали туфли, и оказалось что этотъ господинъ чиститъ сапоги въ гостиницѣ."
Остатокъ лѣтней вакаціи онъ провелъ на берегу моря въ Бродстерсѣ, гдѣ потомъ живалъ лѣтомъ многіе годы. Это мѣстечко стало знаменито по его описанію. Нѣсколько строкъ изъ писемъ его ко мнѣ покажутъ его тамошнее житье и первыя впечатлѣнія.