Все время не занятое Никльби было посвящено теперь Оливеру. По мѣрѣ того какъ повѣсть эта развивалась и приближалась къ концу, она болѣе и болѣе овладѣвала умомъ Диккенса. Никогда не видалъ я чтобъ онъ работалъ такъ часто послѣ обѣда и такъ поздно ночью -- чего онъ въ послѣдствіи терпѣть не могъ -- какъ въ тѣ мѣсяцы когда дописывалъ онъ это произведеніе, которое надѣялся кончить къ октябрю, хотя въ Сборник ѣ окончаніе должно было появиться не ранѣе марта. "Я работалъ не дурно вчера вечеромъ-- пишетъ онъ въ маѣ -- даже очень хорошо; но хотя я написалъ одинадцать полосъ до половины перваго, остается еще написать четыре, чтобъ окончить главу, а такъ какъ я безразсудно отложилъ ихъ до нынѣшняго утра, то приходится снова разводить пары". Мѣсяцъ спустя онъ пишетъ: "Я дошелъ вчера вечеромъ до шестнадцатой полосы, и постараюсь дойти до тридцатой прежде чѣмъ лягу спать." {Вотъ еще указаніе отъ того же мѣсяца: "Цѣлый день я работалъ надъ Оливеромъ и надѣюсь окончить главу къ ночи. Желалъ бы я чтобы вы мнѣ сообщили что говорилъ объ немъ Сэръ Франсисъ Барлетъ на какомъ-то Бирмингамскомъ митингѣ. Б. сейчасъ прислалъ мнѣ Курьера, гдѣ упоминается о его рѣчи; но самой рѣчи я не видалъ."} Затѣмъ во "вторникъ вечеромъ" онъ пишетъ: "Все пристально за работой. Нанси уже не существуетъ. Я показалъ что сдѣлалъ Китти вчера вечеромъ; она пришла въ ужасное. состояніе; изъ этого, а также и изъ собственнаго чувства, я вывожу благопріятное заключеніе; увидимъ что вы скажете, когда я отправлю Сейкса къ чорту". "Нѣтъ, нѣтъ -- писалъ онъ въ слѣдующемъ мѣсяцѣ -- не ѣдемте верхомъ до завтра. Надо мнѣ сначала расправиться съ жидомъ. Онъ такой пройдоха, что я не знаю какъ съ нимъ быть." Не малая трудность для сочинителя, когда сочиненныя имъ лица становятся такъ же дѣйствительны, какъ самъ онъ. Но и это было осилено; затѣмъ осталась только спокойная заключительная глава, повѣствующая о судьбѣ героевъ романа. Онъ пригласилъ меня присутствовать при ея составленіи, въ отвѣтъ на мою просьбу чтобъ онъ заѣхалъ ко мнѣ въ этотъ день. "Вы заѣзжайте ко мнѣ, потолкуемъ, а потомъ закусимъ. Барыня моя ѣдетъ на обѣдъ, и я долженъ былъ съ ней ѣхать, но сильно простуженъ. Такъ пріѣзжайте же; посидите здѣсь, почитайте, поработайте, займитесь чѣмъ вамъ угодно, пока я пишу посл ѣ днюю главу Оливера, что произойдетъ послѣ бараньей котлеты." Какъ хорошо помню я тотъ вечеръ и разговоръ нашъ о судьбѣ Чарди Бетса, котораго (такъ же какъ и Доджера) Толфордъ отстаивалъ не менѣе усердно, чѣмъ, на судѣ, самаго уважаемаго изъ своихъ довѣрителей. Изданіе было обѣщано въ октябрѣ, но иллюстраціи третьей части нѣсколько задержали его. Эта часть, какъ уже сказано, была написана раньше чѣмъ требовалось для Сборника, и рисунки, которые пришлось изготовить разомъ, были сдѣланы немного наскоро. Рукопись, опередившая ежемѣсячные выпуски Сборника, составила третій томъ отдѣльнаго изданія, и для него Кру1кшанкъ былъ вынужденъ составить иллюстраціи прежде назначеннаго срока, во избѣжаніе задержки. Тремя послѣдними были: Сейксъ съ собакой, Фагинъ въ тюрьмѣ, Роза Мали и Оливеръ. Диккенсъ не видалъ этихъ рисунковъ пока книжка не была готова къ выходу. Тутъ онъ остался до такой степени недоволенъ однимъ изъ нихъ, что пришлось его измѣнить. "Я неожиданно вернулся въ городъ вчера подъ вечеръ -- писалъ онъ художнику въ концѣ октября -- взглянуть на послѣднія страницы Оливера Твиста, прежде чѣмъ передадутъ его книгопродавцамъ, и тутъ впервые увидалъ большую часть иллюстрацій для послѣдней книжки. Относительно одной изъ нихъ, Розы Мэли съ Оливеромъ, не входя въ обсужденіе поспѣшности, или другихъ причинъ, я увѣренъ что между нами не можетъ-быть различія мнѣній. Не согласитесь ли вы передѣлать этотъ рисунокъ заново, и притомъ сейчасъ же, чтобы вышло какъ можно меньше экземпляровъ перваго? Я убѣжденъ что, зная меня, вы не обидитесь подобнымъ предложеніемъ, и поэтому не колеблясь обращаюсь къ вамъ съ нимъ." Это письмо, напечатанное съ собственноручной Диккенсовской копіи, къ счастію ввѣренной мнѣ на храненіе, неопровержимо доказываетъ всю неосновательность одного разказа, пущеннаго первоначально въ Америкѣ съ такою обстоятельностью и кажущеюся добросовѣстностью, которыя сдѣлали бы честь любому клеветнику {Разказъ этотъ напечатанъ крупнымъ шрифтомъ, безъ всякой оговорки или опроверженія, точь въ точь какъ приведенъ здѣсь, въ біографіи Диккенса изданной г. Тоттеномъ. "Г. Шельдонъ (sic) Макъ-Кензи въ американскомъ Кругломъ Стол ѣ разсказываетъ слѣдующій анекдотъ объ Оливер ѣ Твист ѣ: Въ Лондонѣ я былъ очень близко знакомъ съ братьями Круйкшанкъ, Робертомъ и Джорджемъ, въ особенности съ послѣднимъ. Зайдя къ нему однажды (онъ жилъ тогда на Мидльтонъ-Террасѣ въ Пентонвиллѣ), я былъ принужденъ подождать пока онъ окончитъ гравюру за которой пришелъ уже мальчикъ изъ типографіи. Чтобы чѣмъ-нибудь заняться, я охотно послѣдовалъ его предложенію, просмотрѣть портфель, наполненный гравюрами, оттисками и рисунками, лежавшій на диванѣ. Между ними, небрежно завернутая въ сѣрую бумагу, оказалась связка двадцати пяти или тридцати рисунковъ, очень тщательно отдѣланныхъ, представлявшихъ извѣстные портреты Фагина, Билля Сейкса съ собакой, Нанси, Чарльза Бетса, хорошо знакомые читателямъ Оливера Твиста. Не узнать ихъ не было возможности. Я такъ и сказалъ Круйкшанку, когда онъ обернулся ко мнѣ, окончивъ свою работу. Онъ мнѣ отвѣтилъ что ему давно уже пришла мысль изобразить жизнь лондонскаго вора въ рядѣ гравюръ, которыя сами достаточно ясно говорили бы за себя, не нуждаясь ни въ одной строчкѣ текста.-- Диккенсъ, продолжалъ онъ -- однажды завернулъ сюда, точно такъ же какъ вы теперь, дожидаясь пока я буду свободенъ, развернулъ этотъ самый портфель и отрылъ эту связку рисунковъ. Добравшись до изображенія Фагина въ каморкѣ, онъ разсматривалъ его полчаса и сказалъ мнѣ что чувствуетъ поползновеніе измѣнить всю завязку своей повѣсти: не въ деревню помѣстить приключенія Оливера Твиста, а привести его въ притонъ воровъ въ Лондонѣ, показать ихъ жизнь, и сохранить Оливера чистымъ и безгрѣшнымъ. Я разрѣшилъ ему пользоваться для своего разказа тѣми изъ рисунковъ какіе найдетъ онъ подходящими. Вотъ какимъ образомъ были созданы Фагинъ, Сейксъ и Нанси. Мои рисунки подали мысль объ нихъ, а не я воспроизвелъ уже очерченныя въ повѣсти лица." По напечатаніи уже этого примѣчанія, я видѣлъ жизнь Диккенса изданную въ Америкѣ (Филадельфія, братья Петерсонъ) Докторомъ Шельтономъ Макензи, въ которой къ сожалѣнію слово въ слово повторенъ приведенный разсказъ, съ тою только разницей, что посѣщеніе Круйкшанка отнесено къ 1847 году и говорится еще что кромѣ упомянутыхъ портретовъ было много другихъ, не помѣщенныхъ въ повѣсть.}. Всю ли честь эту слѣдуетъ приписать первоначальному разкащику анекдота, или нѣкоторая часть ея принадлежитъ источнику на который онъ ссылается, къ сожалѣнію не совсѣмъ ясно. Еслибы басня эта ходила только на той сторонѣ Атлантическаго океана, тогда нечего было бы сомнѣваться, но она разнеслась и на нашей сторонѣ. Уважаемый артистъ котораго она чернитъ, ссылаясь на него какъ на своего изобрѣтателя, по невѣдѣнію или по нежеланію оправдываться, оставилъ клевету не обличенною. Возможность привести подлинное письмо Диккенса избавляетъ меня отъ необходимости назвать басню эту тѣмъ неучтивымъ односложныхъ словомъ которое одно приличествуетъ ей. Оконченный Оливеръ Твистъ нашелъ кругъ поклонниковъ, не столъ обширный какъ прежнія произведенія, но состоящій изъ такихъ людей похвала и заступничество которыхъ были важны для славы Диккенса. Книга эта удержалась въ первомъ ряду его произведеній. Она заслуживаетъ такого мѣста. Неоспоримыя преувеличенія въ Пиквик ѣ вытекаютъ изъ своеобразія самой темы. Ихъ легко отдѣлать отъ неподдѣльнаго остроумія и юмора какими изобилуетъ это произведеніе, отъ его неподражаемой свѣжести. Но здѣсь не нужно и такихъ оговорокъ. Щепетильный читатель можетъ пожалуй найти много "низкаго" въ сюжетѣ Оливера, но силы и вѣрности очертаній нельзя отрицать. Искусство списывать съ природы какъ является она во вседневной дѣйствительности никѣмъ еще не было доведено до такого совершенства, никѣмъ не было примѣнено такъ удачно. Такъ художественно воспроизвелъ онъ настоящую обыденную жизнь, положенную здѣсь въ основаніе, что книга значительно содѣйствовавшая искорененію изображаемыхъ въ ней общественныхъ недостатковъ вѣроятно всего долѣе сохранитъ память о нихъ. До сихъ поръ, впрочемъ, онъ не писалъ ничего къ чему бы въ большей или меньшей степени не относилась эта похвала. Въ то время о которомъ я говорю, долговыя тюрьмы, описанныя въ Пиквик ѣ, безпорядки въ приходскихъ дѣлахъ, обличаемые въ Оливер ѣ, Іоркшейрскія школы, изображенныя въ Никльби, существовали въ дѣйствительности; теперь же это всего этого остались лишь созданныя имъ картины. Съ болѣе благородной цѣлью онъ превзошелъ волшебника арабской сказки и увѣковѣчилъ въ живыхъ осязательныхъ образахъ злоупотребленія и пороки своего отечества. Доля истины, черты исторіи его времени навсегда останутся въ его твореніяхъ; всегда будутъ вспоминать что легкими орудіями шутки и смѣха, грусти и нѣжности онъ внесъ очищеніе и преобразованіе въ Авгіевы стойла.
Не то чтобъ этотъ наименѣе дидактическій изъ всѣхъ писателей когда-либо навязывался съ подобными цѣлями. Поучаетъ самый фактъ, а не извлекаемыя изъ него нравоученія. Оливеръ Твистъ -- исторія ребенка рожденнаго въ рабочемъ домѣ и воспитаннаго приходскими надзирателями; нѣтъ въ повѣсти ни одной черты не соотвѣтствующей содержанію. Трагикомическія картины изъ низшихъ сферъ жизни просто и естественно слѣдуютъ одна за другою, отъ умирающей матери и голодныхъ нищихъ первой части, черезъ всѣ ступени опрометчиваго или сознательнаго порока, до страшной развязки въ концѣ, и вездѣ мы видимъ, однако, проблески свѣта, проявленія человѣческаго чувства даже въ самыхъ огрубѣлыхъ, развращенныхъ натурахъ. Главная цѣль повѣсти показать маленькаго героя затертаго въ грязной толпѣ, но предохраняемаго отъ пагубныхъ вліяній природнымъ нравственнымъ чувствомъ, если можно такъ выразиться, не покидающимъ его среди самыхъ неблагопріятныхъ обстоятельствъ. Нѣтъ въ поэзіи болѣе вѣрной, тонкой черты -- и такими чертами выполнено все это произведеніе -- какъ дѣтское горе Оливера, когда его увозятъ изъ рабочаго дома, гдѣ не испыталъ онъ ничего, кромѣ страданій и униженій, гдѣ не встрѣтилъ ни одного ласковаго взгляда или слова, но гдѣ все-таки оставались маленькіе товарищи его въ нищетѣ.
О всѣмъ извѣстныхъ лицахъ выводимыхъ въ этой книгѣ я не имѣю намѣренія говорить. Довольно назвать двухъ-трехъ изъ нихъ. Бомбль и жена его, Чарли Бетсъ и ловкій пройдоха; трусливый мальчикъ Ной Клеполь, который своимъ восклицаніемъ "очень ужь, сударь, мучительно" выражаетъ въ четырехъ словахъ жизнь цѣлой школы; такъ-называемый веселый старый жидъ, ловкій, коварный Фагинъ; Билль Сейксъ, наконецъ, смѣлый, дюжій разбойникъ, съ бѣлою шляпой своею и мохнатою собакой -- кто познаетъ ихъ всѣхъ даже до послѣднихъ подробностей одежды, наружности, походки, до неуловимыхъ почти мелочей, выражающихъ существенныя черты характера? Я пропустилъ бѣдную, несчастную Нанси. Въ ней, однако, надо сказать, сила и слабость, добро и зло, близко соприкасающіяся, изображены съ такою теплотой и истиной, что личности вполнѣ добродѣтельныя блѣднѣютъ подлѣ нея. Но хотя Роза и ея поклонникъ, самыя слабыя лица повѣсти, кажутся довольно пошлыми, рядомъ съ Биллемъ и его возлюбленной, книга эта тѣмъ особенно и хороша что нигдѣ въ ней порокъ не является привлекательнымъ. Онъ настолько же ненавистенъ, насколько жалокъ. Не только тогда, когда наступаетъ обличеніе, когда тайные притоны преступленія открываются, когда мы присутствуемъ при мукахъ раскаянія, не одни поражающія сцены, но и менѣе эффектныя мѣста, писанныя, повидимому, безъ всякой задней мысли, производятъ то же впечатлѣніе. Разыгрывается ли комедія, или трагедія порока, страхъ и воздаяніе всюду идутъ за нимъ по пятамъ. Мы видимъ ихъ такъ же ясно когда Фагинъ въ своемъ притонѣ варитъ кофе на сковородѣ и ежеминутно прислушивается къ малѣйшему шороху, постоянно тревожимый опасеніями, несмотря на силу привычки, какъ и потомъ, когда онъ сидитъ въ тюрьмѣ, словно пойманная крыса.
Не лишнее прибавить нѣсколько словъ о нападкахъ направленныхъ на содержаніе этой книги, на которыя Диккенсъ отвѣчалъ въ одномъ изъ позднѣйшихъ изданій. Онъ заявилъ что старался принести пользу обществу и, конечно, не причинилъ вреда, изобразивъ во всей ихъ уродливости и грязной нищетѣ шайку преступниковъ, тревожно крадущихся въ бѣдственной жизни къ мучительной и позорной смерти. Предосудительно бываетъ не содержаніе, а изложеніе, какъ можно видѣть изъ весьма распространенныхъ новѣйшихъ сочиненій, гдѣ предметы неоспоримо высокіе унижены недостойною чувственностью. Если цѣль писателя показать низость преступленія, а не притязанія его на геройство или мнимыя права на сочувствіе, то цѣль эта высокая. Мы встрѣчаемъ рядъ мошенниковъ и воровъ въ Жиль-Блас ѣ, мы жмемъ руку разбойникамъ въ Опер ѣ Нищихъ, мы подтасовываемъ карты съ La Ruse и вытаскиваемъ платки изъ кармана съ Джонатаномъ въ Фильдинговомъ Великій мистеръ Вейльдъ, мы слѣдимъ за жестокостью и развратомъ отъ первыхъ началъ ихъ до страшнаго конца въ Гогартовыхъ рисункахъ, однако наша нравственность отъ этого не колеблется. Какъ духъ Француза сказывался въ чистой веселости, такъ сила Англичанина заключалась въ глубокомысліи, и сатирѣ. Низкое выставлялось чтобы обличить лживыя притязанія высокаго. Хотя у названныхъ писателей иные пріемы, и иное направленіе, чѣмъ у Диккенса въ этой повѣсти, хотя они не столько стремятся подмѣтить хорошее въ дурномъ, сколько заклеймить печатью зла то что большею частью считается хорошимъ, въ сущности они приходятъ къ однимъ и тѣмъ же результатамъ. Зная хорошо до чего можетъ унизиться человѣкъ, какъ онъ, такъ и они пользуются своимъ знаніемъ чтобы показать что дѣйствительно возвышаетъ его; чѣмъ грубѣе употребляемый матеріалъ, тѣмъ удивительнѣе красота и благородство созданнаго изъ него художественнаго произведенія. Шарлатанъ моралистъ всегда будетъ называть такія сочиненія безнравственными; обманщики всегда будутъ жаловаться на разоблаченіе обмана, но всѣ остальные люди будутъ находить въ нихъ драгоцѣнное указаніе насколько человѣкъ бываетъ въ дѣйствительности не таковъ, какимъ долженъ онъ быть. Нельзя достаточно проникнуться этимъ сознаніемъ. Нельзя повторять слишкомъ часто, что щели гордость основанная на внѣшнихъ обстоятельствахъ суетна и лжива, то внутренняя честность и добродѣтель неизмѣнно привлекательна и сильна. Это вычитаетъ изъ страницъ Оливера Твиста всякій кто безъ предвзятой мысли заглянетъ въ нихъ.
Пока Оливеръ шелъ путемъ быстраго и громкаго успѣха, повѣсть Барнаби Руджъ, которую слѣдовало тотчасъ же послѣ его окончанія писать для Сборника на подобныхъ же условіяхъ, начинала бросать тѣнь на все окружавшее Диккенса. Много у насъ было толковъ объ ней и мнѣ съ трудомъ удалось уговорить его не отказаться наотрѣзъ отъ выполненія условія. Какъ тяжело было дѣйствительно его положеніе, какъ естественны были всѣ попытки избавиться отъ обязательствъ принятыхъ въ невѣдѣніи проистекающихъ изъ нихъ убытковъ, покажетъ всего лучше его собственное откровенное признаніе.
21го января 1839 года, прилагая письмо которое намѣревался отправить къ г. Бентлею на слѣдующее утро, онъ писалъ мнѣ: "Изъ того что я говорилъ вамъ, вы вѣроятно уже предугадали мое намѣреніе. Я знаю, вы не станете уговаривать меня не посылать этого письма. Послать его надо. Не пустое воображеніе что я теперь не могу писать эту повѣсть. Громадные барыши доставленные и теперь доставляемые Оливеромъ издателю, ничтожная, Жалкая сумма полученная мною за него (меньше чѣмъ платится ежедневно за повѣсть расходящуюся много-много въ полутора тысячахъ экземпляровъ); сознаніе что на мнѣ лежитъ еще другая такая же поденная работа; убѣжденіе что книги мои обогащаютъ всѣхъ имѣющихъ съ ними дѣло, кромѣ меня одного, а я, со всею пріобрѣтенною извѣстностію, перебиваюсь изо дня въ день, истощая силы свои въ лучшую пору славы и жизни, чтобы наполнять чужіе карманы, между тѣмъ какъ близкіе мнѣ едва пользуются необходимымъ для приличнаго существованія, все это разстраиваетъ меня и приводитъ въ уныніе. Я не могу, не могу и не хочу, при такихъ обстоятельствахъ которыя давятъ меня желѣзнымъ гнетомъ, приниматься за новую повѣсть, не давъ себѣ времени вздохнуть, не дождавшись пока лѣто и нѣсколько веселыхъ дней въ деревнѣ возстановятъ во мнѣ болѣе спокойное, бодрое настроеніе духа. На шесть мѣсяцевъ Барнаби Руджъ откладывается. Еслибы не вы, я отложилъ бы его на всегда, ибо заявляю во всеуслышаніе что предъ Богомъ и людьми считаю себя, нравственно освобожденнымъ отъ заключенныхъ условій, послѣ всего что сдѣлалъ я для тѣхъ которые меня ими связали. Эта опутывающая меня сѣть такъ безпокоитъ, раздражаетъ, бѣситъ меня, что мнѣ постоянно хочется разорвать ее во что бы то ни стало. Я однако не уступилъ этому желанію. Я заявляю только что требую отсрочки, весьма обыкновенной въ литературныхъ дѣлахъ, и на помянутое время -- на шесть мѣсяцевъ со дня окончанія Оливера въ Сборник ѣ -- я умываю руки отъ всякой новой работы и стараюсь только окончить какъ можно лучше ту которою я еще заваленъ." {По полученіи этого письма, я напомнилъ ему что еще въ то время высказывался противъ условія которое онъ поручалъ мнѣ теперь замѣнить новымъ соглашеніемъ. Не могу сообщить его отвѣта, ибо считаю неумѣстнымъ повторять слова исполненныя теплаго чувства въ какихъ отзывается онъ обо мнѣ. Приведу только первыя строки, въ предупрежденіе возможныхъ въ будущемъ ложныхъ толкованій. "Если вамъ думается что хотя что-либо въ письмѣ моемъ можетъ быть понято какъ выраженіе неудовольствія, то Бога ради отстраните отъ себя эту мысль. Сомнѣніе или неудовольствіе для меня невозможны, тамъ гдѣ вы были посредникомъ.... Я могъ бы сказать больше, но вы бы нашли въ словахъ моихъ безразсудство и преувеличеніе. Такое чувство какое питаю я къ вамъ лучше хранить въ груди своей, нежели стараться выразить слабыми, недостаточными словами."}
Описывать что слѣдовало за этимъ не нужно. Достаточно передать результаты. По напечатаніи въ Сборник ѣ, въ первыхъ мѣсяцахъ 1839 года, послѣдней части Оливера Твиста, авторъ его, окончательно освобожденный отъ всякихъ обязательствъ относительно этого изданія, передалъ дружескимъ письмомъ "отъ отца къ сыну" званіе издателя г. Эньсворту. Условіе, еще остававшееся въ силѣ, написать Барнаби Руджа, было, по предложенію самого г. Бентлея, въ началѣ іюня слѣдующаго 1840 года, также уничтожено, съ тѣмъ чтобы Диккенсъ заплатилъ за право собственности на Оливера Твиста и за все что осталось еще отъ изданія двѣ тысячи двѣсти пятьдесятъ фунтовъ. Дальнѣйшія послѣдствія этой сдѣлки будутъ указаны ниже; здѣсь пока достаточно привести нѣсколько словъ изъ дружескаго отеческаго письма. Оно изображаетъ сына достигшимъ подъ отцовскимъ надзоромъ и попеченіемъ возраста двухъ лѣтъ и двухъ мѣсяцевъ; даетъ совѣты о поддержаніи его здоровья; указываетъ на необходимость для него легкой и вкусной пищи, и послѣ нѣкоторыхъ разсужденій объ удивительныхъ перемѣнахъ на свѣтѣ, дошедшихъ до того что кондукторы дилижансовъ перестали уже смыслить толкъ въ лошадяхъ, заключается словами: "Я не извлекаю пользы и выгоды изъ разлуки съ тобою, не требуется также никакой передачи имущества, ибо въ этомъ отношеніи ты былъ всегда Бентлеевымъ Сборникомъ, а не моимъ."