Помню хорошо какъ къ жаднымъ ожиданіямъ возбужденнымъ объявленіемъ о предстоящихъ ежемѣсячныхъ выпускахъ второй повѣсти Диккенса, примѣшивалось сомнѣніе достанетъ ли у молодаго автора силы идти прежнимъ путемъ подъ бременемъ тяготѣющей на немъ извѣстности. Первый выпускъ разсѣялъ всѣ опасенія, какъ лучи солнца разсѣиваютъ туманъ. Сколько отняло у свѣта веселости добровольное изгнаніе стараго Пиквика въ Долвичъ, столько же возвратило ея бодрое появленіе на сцену молодаго Николаса Никльби. Все составлявшее прелесть первой книги встрѣчалось здѣсь точно такъ же, при большей внимательности къ требованіямъ разказа, большей сложности и истинѣ характеровъ.
Какъ все это лилось потокомъ съ каждымъ новымъ выпускомъ, едвали нужно говорить. Напоминать объ этомъ теперь значило бы толковать о томъ что съ тѣхъ поръ сроднилось до такой степени съ мыслями и рѣчами нашими что вошло почти въ нашу обыденную жизнь. Хорошо было сказано о Диккенсѣ, вскорѣ послѣ его смерти, при оцѣнкѣ великаго умственнаго наслажденія доставленнаго современникамъ его произведеніями, что языкъ его сдѣлался языкомъ всѣхъ сословій его соотечественниковъ, а созданныя имъ лица получили для насъ значеніе знакомыхъ людей. "Едва вѣрится,-- продолжаетъ не слишкомъ впрочемъ снисходительный критикъ,-- что никогда не существовали на свѣтѣ мистеръ Пиквикъ, мистрисъ Никльби и мистрисъ Гампъ. Они для насъ не только типы англійской жизни, но дѣйствительно живыя лица. Они обнаружили и объяснили въ то же время существованіе подобныхъ имъ людей. Они не снимки, а подлинники. И однако они настолько идеальны что читатель не считаетъ ихъ взятыми изъ дѣйствительности. Они живутъ своею собственною жизнью." Авторъ могъ бы прибавить что это черты свойственныя всѣмъ великимъ произведеніямъ истинныхъ художниковъ.
Нельзя конечно было выразить лучше то что новая книга открывала тысячамъ своихъ читателей: не только удивительное разнообразіе характеровъ, но и черты придававшія живость и истину этимъ характерамъ, не только обиліе таланта въ писателѣ, но и самую тайну его искусства. Никому не было менѣе надобности толковать о своихъ дѣйствующихъ лицахъ, ибо нигдѣ лица сами не высказывались такъ полно, не давали такъ скоро почувствовать свою истину. Они говорили такъ хорошо, что всѣ принялись повторять ихъ слова, какъ указалъ сейчасъ приведенный писатель, а такъ какъ слова служатъ лишь проявленіемъ характеровъ, то и характеры вошли въ дѣйствительную жизнь. Это высшая степень искусства, достигнутая въ болѣе тѣсныхъ размѣрахъ произведеніями миссъ Аустенъ, и поразительно проявляющаяся при совершенно иныхъ условіяхъ въ твореніяхъ Диккенса. Прочитавъ первый разговоръ мистрисъ Никльби съ миссъ Негъ, я сказалъ ему что онъ должно-быть недавно читалъ Эмму миссъ Бетсъ, но оказалось что онъ еще не былъ знакомъ съ этою замѣчательною писательницей.
Кто, помнящій какъ выходили выпуски Никльби, могъ позабыть наслажденіе доставляемое обществу каждымъ новымъ выпускомъ? Ко всему составлявшему привлекательность Пиквика, къ неистощимой веселости, къ блестящему юмору, къ незлобной добродушной сатирѣ, присоединялась здѣсь большая обдуманность, болѣе тщательная выработка характеровъ. Всѣ тотчасъ же сблизились съ семействомъ Никльби, какъ съ родными, всѣ освоились со школой Дотбойсъ, страшною и смѣшною вмѣстѣ, какъ картинка Богарта. Манталини, Кенвигсы, Кромлесы, всѣ представляли свой уголокъ дѣйствительности, запечатлѣнный всегда истиной и жизнью, необыкновенною наблюдательностью, оригинальною игривостью и неисчерпаемымъ юморомъ. Братья Чирибль явились представителями всѣхъ благотворительныхъ заведеній. Смейкъ впервые показалъ со страшною наглядностью, исполнившею свѣтъ состраданіемъ, что претерпѣваютъ дѣти отъ жестокости, невѣжества и небрежности. Ньюманъ Ногсъ вывелъ на сцену любимый типъ Диккенса, такъ часто и всегда съ новымъ видоизмѣненіемъ, съ новою привлекательностью воспроизводимый имъ, типъ природнаго джентльмена въ изношенной шляпѣ, говорящаго грубымъ языкомъ; скромнаго философа въ потертомъ, но приличномъ платьѣ; типъ смиреннаго добродушія и самоотверженія, непривлекательный на видъ развѣ для глаза столь же тонкаго какъ чувства скрывающіяся подъ невзрачною наружностью. "Мои знакомыя -- писалъ Сидней Смитъ Диккенсу, выражая желаніе нѣсколькихъ дамъ встрѣтиться съ нимъ на одномъ обѣдѣ,-- нисколько не опасаются попасть въ одинъ изъ вашихъ выпусковъ; напротивъ, онѣ сочли бы это за честь. Леди Шарлотту, напримѣръ, вы можете если угодно выдать замужъ за Ньюмана Ногса." Леди Шарлотта была для Сиднея Смита не болѣе дѣйствительное лицо чѣмъ Ньюманъ Ногсъ, и весь свѣтъ, привлекаемый книгами Диккенса, могъ извлечь изъ нихъ то же что этотъ даровитый человѣкъ. Въ послѣднее время говорили что человѣчество не является въ нихъ въ своихъ высшихъ, благороднѣйшихъ типахъ; на этомъ замѣчаніи нелишнее будетъ остановиться въ послѣдствіи, но несомнѣнно то что книга эти прелестью своею развивали благородныя человѣческія чувства въ тысячахъ и десяткахъ тысячъ читателей, изъ которыхъ каждый едвали не улучшилъ чѣмъ-нибудь жизнь свою подъ ихъ вліяніемъ. Отъ начала до конца онѣ были близки пониманію и чувству всѣхъ сословій; массы людей неспособныхъ опредѣлить что значитъ воображеніе мѣсяцъ за мѣсяцемъ обогащали умъ свой драгоцѣнными созданіями воображенія. Еще одно лицо въ Никльби, очерченное съ нѣжнымъ юморомъ, нельзя пропустить даже припоминая вкратцѣ первыя впечатлѣнія -- это добродушная маленькая миссъ Лакриви, пишущая миніатюры и живущая одна, преисполненная нѣжности, которой ей не на кого обратить, но всегда веселая, благодаря трудолюбію и доброму нраву. Разочаровавшись въ характерѣ женщины къ которой ходила, она облегчаетъ душу, отзываясь о ней очень рѣзко наединѣ сама съ собою, и обнаруживаетъ тѣмъ пользу извлеченную ею изъ долгаго одиночества; самыми ѣдкими нападками на людей оскорбившихъ ее она только тѣшитъ себя, никому не причиняя вреда. Это одна изъ тѣхъ чертъ, въ послѣдствіи столь многочисленныхъ въ произведеніяхъ Диккенса, которыя внушаютъ читателю, кромѣ удивленія, любовь къ автору, и предвѣщаютъ чувство съ какимъ будетъ глядѣть на него потомство, какъ на достойнаго собрата Гольдсмитовъ и Фильдинговъ. Было еще одно мѣсто, не далеко отъ упомянутаго, прочитавъ которое Лей Гонтъ воскликнулъ что не помнитъ ничего подобнаго въ Смоллеттѣ: это письмо миссъ Сквирсъ къ Ральфу Никльби, увѣдомляющее его по-своему о наказаніи которому Николасъ подвергъ учителя. "Папа поручаетъ мнѣ написать вамъ, такъ какъ доктора считаютъ сомнительнымъ будетъ ли онъ когда-нибудь владѣть ногами, что мѣшаетъ ему держать перо. Мы въ состояніи духа неописанномъ, а папа весь покрытъ ушибами, синими и зелеными, и два класса залиты его кровью.... Мы съ братомъ сдѣлались жертвой его лютости, и съ тѣхъ самыхъ поръ очень страдаемъ, что приводитъ насъ къ мучительному убѣжденію что у насъ внутреннія поврежденія, такъ какъ внѣшнихъ знаковъ насилія незамѣтно. Я громко кричу все время пока пишу вамъ, точно такъ же и братъ мой, что развлекаетъ меня и, надѣюсь, извинитъ ошибки...."
Вотъ вкратцѣ нѣкоторыя изъ свойствъ содѣйствовавшихъ быстрому и изумительному успѣху этихъ книгъ. Я съ намѣреніемъ умалчиваю при теперешнихъ моихъ замѣчаніяхъ, болѣе біографическихъ нежели критическихъ, о тѣхъ основаніяхъ на которыхъ считаю эти первыя произведенія Диккенса слабѣе нѣкоторыхъ изъ позднѣйшихъ. Но и въ нихъ замѣтно было послѣдовательное развитіе юмора, наблюдательности, отдѣлки; между тѣмъ какъ свѣжесть и живость слога оставалась неизмѣнною. Есть въ изложеніи кое-гдѣ преувеличенія, но они происходятъ отъ избытка веселости или отъ чрезмѣрной искренности; шутливый ли, или серіозный, языкъ всегда вполнѣ понятенъ и большею частью вполнѣ естественъ; онъ подлаживается подъ каждое настроеніе, онъ такъ же разнообразенъ и силенъ, какъ чувства которыя долженъ выражать. Общій тонъ прекрасный. Насъ никогда не отталкиваетъ самолюбіе или высокомѣріе, никогда не раздражаетъ неумѣстная насмѣшливость. Когда творится добро, мы видимъ всю красоту его, а когда зло, мы не подвергаемся опасности смѣшать его съ добромъ. Никто не умѣетъ рисовать нагляднѣе однимъ мѣткимъ эпитетомъ, характеризовать вѣрнѣе однимъ счастливымъ намекомъ. Все что знаетъ и чувствуетъ Диккенсъ всегда при немъ, не покидаетъ его, что бы онъ ни дѣлалъ. Что Ревекка говоритъ Иваноэ о пріемахъ чернаго рыцаря въ битвѣ можетъ до нѣкоторой степени быть отнесено къ Диккенсову способу писанія: "Тутъ не одна только сила; тутъ какъ будто вся душа воина въ каждомъ наносимомъ имъ ударѣ". Такой пріемъ, если человѣкъ перомъ наноситъ удары, вдыхаетъ новую жизнь въ самые старые факты и придаетъ самымъ обыкновеннымъ мыслямъ значеніе какого не имѣли онѣ прежде. Казалось, немногимъ развѣ возможно было обогатить наше знаніе Лондона, пока не появились его книги, но каждая изъ нихъ въ этомъ отношеніи превосходила предыдущую и вызывала новое удивленіе. Въ Никльби древній городъ является съ разныхъ сторонъ, но добро ли представляется намъ въ яркомъ и тепломъ свѣтѣ, или предъ нами проходятъ мрачныя картины, мы и тутъ и тамъ узнаемъ дѣйствительный, настоящій Лондонъ. Его внутренняя, сокрытая жизнь такъ же наглядно рисуется предъ нами какъ всѣмъ извѣстная внешняя обстановка въ которой она разыгрывается, и мы приходимъ къ сознанію что почти вовсе не знали тѣхъ мѣстъ которыя считали себѣ наиболѣе знакомыми.
Можно почерпнуть изъ его писемъ нѣкоторыя указанія на постепенное развитіе романа Никльби, надъ которымъ онъ работалъ съ февраля 1838 года до октября 1839. Подписавъ условіе на него, онъ вскорѣ, на Святкахъ 1837 года, отправился въ Йоркшейръ съ г. Габлотомъ Броуномъ посмотрѣть на дешевыя школы этого графства, на которыя обращено было вниманіе общества судебнымъ дѣломъ, возникшимъ въ предыдущемъ году. Школы эти были извѣстны совершаемыми въ нихъ жестокостями; Диккенсъ слышалъ о нихъ еще въ дѣтствѣ и твердо рѣшился уничтожить ихъ, если возможно {"Не могу припомнить какъ услышалъ я объ Йоркшейрскихъ школахъ когда сиживалъ еще хворымъ ребенкомъ по разнымъ угламъ около Рочестерскаго замка, мечтая о Партриджѣ, Странѣ, Томѣ Пейпсѣ и Санхо Пансѣ, но знаю что первое понятіе о нихъ тогда уже заронилось въ мою голову."}. Я скоро узналъ о результатѣ его путешествія. Сущность письма его, возвращеннаго ему для этой цѣли, передана въ предисловіи къ Никльби въ собраніи его сочиненій. Онъ вернулся укрѣпившись въ своемъ намѣреніи, и въ февралѣ принялся за первую главу. Въ день своего рожденія онъ писалъ мнѣ: "Я началъ. Я написалъ четыре полосы вчера вечеромъ, слѣдовательно начало сдѣлано. И что еще важнѣе, я чувствую себя въ силахъ продолжать. Значитъ книга въ надлежащемъ ходу...." "Первая глава Николаса кончена, писалъ онъ два дня спустя. Она взяла не мало времени, ro кажется вышла удовлетворительна." Затѣмъ черезъ двѣнадцать дней: "Я написалъ вчера двадцать полосъ Николаса, оставилъ только четыре на сегодняшнее утро (всталъ въ 8 часовъ) и заказалъ лошадь къ часу." Я пришелъ къ нему, какъ онъ желалъ, и въ этотъ день мы прочли за обѣдомъ первый выпускъ Николаса Никльби.
Въ слѣдующемъ выпускѣ встрѣтилось затрудненіе свойственное такой формѣ изданія, но къ удивленію рѣдко лишь ему представлявшееся. "Я былъ не въ состояніи написать ни строки до трехъ часовъ, говоритъ онъ, мнѣ остается до конца еще пять полосъ, и я не знаю чѣмъ ихъ наполнить, ибо дошелъ до той точки на которой хотѣлъ остановиться." Онъ легко справился съ этимъ недочетомъ, не случавшимся съ нимъ почти никогда ни прежде, ни послѣ, ибо въ Пиквик ѣ, какъ онъ говорилъ мнѣ, его затруднялъ не недостатокъ, а избытокъ матеріала, не подгонять, а одерживать себя приходилось. Sufflaminandus erat, какъ Бенъ-Джонсонъ выражается о Шекспирѣ. А въ позднѣйшихъ произведеніяхъ онъ до такой степени точно умѣлъ соразмѣряться съ мѣстомъ которымъ располагалъ, что разъ только, помнится мнѣ, ошибся. Третій выпускъ вывелъ на сцену школу. "Я не буду доволенъ пока вы не увидите и не прочтете третьяго нумера", такъ выразилъ онъ мнѣ свой взглядъ на первый очеркъ Дотбойсъ-Голля.
Не малымъ доказательствомъ его удивительнаго дарованія казалось мнѣ тогда что онъ писалъ не иначе какъ подъ непрестаннымъ понужденіемъ со стороны типографіи. Въ послѣдствіи у него всегда было заготовлено напередъ два-три выпуска, но въ то время никогда ни одного. Чѣмъ неотступнѣе приставали къ нему, тѣмъ успѣшнѣе онъ работалъ, и никогда не измѣняла ему удивительная веселость и бодрость духа. 20го ноября 1838 года онъ писалъ мнѣ слѣдующее: "Я только-что началъ вторую главу. Не могу выйти сегодня; надо продолжать; думаю теперь что выпускъ выйдетъ въ этомъ мѣсяцѣ (до сихъ поръ я сомнѣвался), такъ хочется по возможности подвинуть дѣло." Это писано было во вторникъ, а въ пятницу на той же недѣлѣ, объясняя мнѣ почему онъ не исполнилъ чего-то что обѣщалъ наканунѣ, онъ говоритъ: "Я писалъ не разгибая спины пока не пришло время одѣваться, и еще не составилъ послѣдней главы, которая должна быть окончена сегодня вечеромъ."
Но это еще не все. Въ промежутокъ времени между вторникомъ и пятницей книга его подверглась непристойному посягательству со стороны театральнаго писаки, по имени Стирлингъ, который завладѣлъ ею безъ спроса, когда еще только одна треть ея была написана, урѣзалъ, приладилъ разговоры подъ тонъ двухъ-трехъ шуточныхъ актеровъ, придумалъ отъ себя завязку и окончаніе, и поставилъ піесу на театрѣ Адельфи, гдѣ обиженный авторъ видѣлъ ее, какъ ни заваленъ былъ работой къ неоконченному выпуску. Въ позднѣйшіе годы онъ не вынесъ бы этого, но тогда онъ даже къ такимъ оскорбленіямъ своего искусства относился легко. Мѣсяцъ спустя, присутствуя со мной на представленіи своего Оливера Твиста въ театрѣ Соррей, онъ улегся въ углу ложи и не вставалъ пока не опустился занавѣсъ въ заключительной сценѣ, но тутъ онъ высидѣлъ всего Никльби и замѣтилъ даже извѣстныя достоинства въ игрѣ нѣкоторымъ актеровъ. У г. Уэтса проглядывалъ юморъ въ шутовствѣ; странныя, угловатыя выходки Т. Смита не лишены были чувства, такъ что предъ зрителемъ возникали хоть тѣни Манталини и Ньюмана Ногса; отъ Ральфа Никльби, правда, ничего не осталось кромѣ парика, куртки и пары сапогъ, но былъ одинъ актеръ, по имени Вилькинсонъ, который совладалъ съ шутливостью, если не со свирѣпою грубостью Сквирса, и даже самъ Диккенсъ въ письмѣ, удивившемъ меня извѣстіемъ о посѣщеніи имъ театра, рѣшился похвалить "под боръ и одежду мальчиковъ, прекрасно переданные пріемы Фанни Сквирсъ въ разговорѣ, драматическое изображеніе карточной игры въ гостиной Сквирса, тщательную выдержку всѣхъ, и превосходныя декораціи составленныя по рисункамъ г. Броуна.... Первое появленіе мистрисъ Кили у камина было отлично, какъ и все относящееся къ Смейку, исключая нѣкоторыхъ отборныхъ чувствъ и глупостей о птичкахъ въ полѣ, вложенныхъ въ уста мальчика передѣлывателемъ, г. Стирлингомъ." При всей снисходительности своей онъ не вынесъ полевыхъ птичекъ, и въ справедливое наказаніе вывелъ и обличилъ автора ихъ на прощальномъ ужинѣ мистера Кромля.
Повѣсть была уже въ полномъ ходу, когда я получилъ слѣдующее письмо, ибо я привожу только тѣ которыя заключаютъ въ себѣ характеристическія указанія. "Сегодня я долженъ остаться одинъ во славѣ моей, писалъ онъ, и попытать что могу сдѣлать. Я много работалъ вчера, да и всякій день съ понедѣльника, надо однако опять разводить тры. Еслибъ это продолжилось долго, пожалуй лопнулъ бы котелъ. Я думаю, любовная сцена мистрисъ Никльби выйдетъ единственная въ своемъ родѣ." Значитъ пары поднимались уже до опасной высоты, когда являлось такое счастливое вдохновеніе. За нѣсколько нумеровъ до этого, когда упомянутая эксцентрическая дама повѣряла свои тайны миссъ Негъ, Сидней Смитъ призналъ себя побѣжденнымъ Диккенсовскимъ юморомъ, противъ котораго долго старался устоять. "Никльби очень хорошъ, писалъ онъ сэръ Джорджу Филлипсу послѣ шестаго выпуска: