И такое равнодушное отношение к национальной традиции и культуре перешло потом от Чернышевского к его потомкам -- к разночинной демократии.
Теперь, когда русский капитал все более проникается сознанием своих национальных задач, когда он призывает к себе на службу профессиональную интеллигенцию, вопрос о "национальности" получает иное значение и иное истолкование.
Для "Вех" это одна из коренных проблем современной жизни.
Г. Булгаков резко ополчается против "космополитизма" русского интеллигента в его прошлом, против его стремления разыграть роль маркиза Позы, против его мании быть и чувствовать себя Weltburger'ом [Гражданин мира, космополит (нем.).], и он скорбит о том, что интеллигенция "не продумала еще национальной проблемы" {Вехи. С. 60, 61.}.
Под культом национальности следует, разумеется, понимать не столько признание "национальной автономии" -- ведь против нее не возражал и разночинец эпохи "отщепенства" и "антибуржуазности".
Речь идет теперь о национальной "традиции" и национальной "культуре".
Историческое прошлое с его навыками, настроениями, образами и идеалами получает в глазах "новых" деятелей громадную ценность, как элементы, поднимающие их самосознания. Все, что было так чуждо интеллигенту-отщепенцу, "чувство кровной исторической связи, любви к своей истории, эстетического ее восприятия", -- становится для них источником благоговейно-религиозных переживаний.
"Такое понимание национальной идеи, -- замечает г. Булгаков, -- отнюдь не должно вести к националистической исключительности, напротив, только оно положительным образом обосновывает идею братства народов, а не безнародных, атомизированных "граждан" или "пролетариев всех стран", отрекающихся от родины".
Вне этой национальной идеи невозможен "прогресс цивилизации".
Во имя той же идеи зовет и г. Бердяев {Там же. С. 18, 19.} интеллигенцию от увлечения западноевропейскими мыслителями к изучению родной философии.