Принцип общинного владения землей как "высшая гарантия благосостояния людей, до которых он относится", заслуживал бы внимания лишь тогда, когда "даны другие низшие гарантии благополучия, нужные для доставления простора для действия" этого принципа.
Под этими "низшими гарантиями" Чернышевский подразумевал, во-первых, наличность политической свободы, во-вторых, переход всей земли по минимальной оценке или, еще лучше, безвозмездно в руки крестьянства.
"На предположении этих двух условий была основана та горячность", с какой он защищал общинное владение.
Когда же выяснилось, что крестьяне будут играть в деле эмансипации совершенно пассивную роль, Чернышевский отказался от своей прежней позиции.
"Я стыжусь самого себя! -- писал он. -- Мне совестно вспомнить о той самоуверенности, с которой поднял я вопрос об общинном владении. Этим делом я стал безрассуден -- скажу прямо, стал глуп в своих собственных глазах".
И чем больше выяснялась пассивная роль крестьянства, тем более охладевал Чернышевский вообще к "реформе", на которую либералы и интеллигенция возлагали такие большие надежды.
"Я не желаю, -- говорит один из его героев, его alter ego [Другое я (лат.).], Волгин {Пролог пролога.}, -- чтобы делали реформы, когда нет условий, необходимых для того, чтобы реформы производились удовлетворительным образом".
В окружающей действительности Волгин не видит таких "сил", которые могли бы взять на себя дело освобождения в интересах трудящихся.
"Нелепо, -- восклицает он, -- приниматься за дело, когда нет сил на него. Станут освобождать. Что выйдет? Сами судите, что выходит, когда берешься за дело, которого не можешь сделать. Натурально что -- испортишь дело".
Сопоставляя план освобождения крестьян, помещиков и либералов, Волгин не видит здесь особенной разницы -- разница была бы "колоссальна", если бы крестьяне получили землю без всякого "выкупа".