"Афиняне, нас прислали лакедемоняне похлопотать по делу о находящихся на острове воинах, чтобы склонить вас к такому решению, какое и для вас было бы выгодно и вместе с тем для нас должно было бы быть всего более почетно, насколько это возможно при настоящих обстоятельствах ввиду постигшей нас беды. Мы намерены произнести довольно длинную речь, и это является нарушением нашего обычая, так как он повелевает довольствоваться немногими словами в тех случаях, когда достаточно краткой речи; но наш же обычай обязывает говорить дольше, когда следует выяснить какие-либо обстоятельства, ведущие к определенной цели, и когда речами можно достигнуть того, что требуется по соображениям данного момента. Не отнеситесь же неприязненно к нашей речи, не поймите ее так, как будто мы хотим просвещать вас в вашем неведении, но считайте ее напоминанием о том правильном решении, {Которое вы должны предпринять.} которое известно вам самим".
"Вы имеете возможность прекрасно воспользоваться нынешним счастливым случаем, сохраняя за собою то, чем вы владеете, и сверх того приобретая себе почет и славу. Вы не должны испытывать то душевное состояние, которое свойственно людям, сверх обыкновения достигающим какого-либо счастья: эти люди, преисполненные надеждою, всегда жаждут большего, так как и то счастье, которое досталось им на этот раз, выпало для них неожиданно. Напротив, людям, испытавшим многочисленнейшие перемены и в хорошую, и в дурную сторону, следует относиться к своей удаче крайне недоверчиво. К такому сознанию опыт должен привести и наше государство, и, разумеется, в особенности вас. Примите же свое решение, обратив внимание на теперешние беды наши. Мы, пользующиеся среди эллинов величайшим престижем, обращаемся к вам, хотя раньше, скорее, считали себя властными давать другим то, просить о чем явились теперь к вам. Однако мы подверглись такому несчастью не по недостатку могущества и не потому, что возгордились его усилением, но потому, что ошиблись в обыкновенных расчетах, а впасть в подобные ошибки могут все одинаково. Вот почему теперешняя мощь вашего государства, все сделанные вами приобретения не должны внушать вам уверенности, будто судьба всегда будет на вашей стороне. Благоразумные люди -- те, которые без колебаний признают благо за нечто непрочное (и к неудачам такие люди могут отнестись более хладнокровно). Что касается войны, то они должны понимать, что ее нельзя заключить в те пределы, какие кому желательны, но они должны знать, что воюющими распоряжаются случайности судьбы. Такие люди терпят поражения реже всего, так как они, не полагаясь на военные удачи, не возносятся гордынею и при счастливых обстоятельствах скорее всего заключают мир. Поступить теперь так по отношению к нам прекрасно для вас, афиняне, чтобы впоследствии, если вы, не вняв нам, потерпите неудачу, -- а это часто случается, -- другие не подумали, что и нынешними удачами вы обязаны только счастливому случаю. Между тем вы можете, не подвергаясь опасности, передать и на будущие времена славу о вашей силе и проницательности".
"Лакедемоняне приглашают вас заключить мирный договор и положить конец войне. Они предлагают вам мир, союз, большую тесную дружбу вообще во взаимоотношениях. Взамен этого они требуют освобождения граждан, находящихся на острове, полагая, что для обеих сторон более выгодно не подвергать себя риску до конца, в ожидании, что граждане эти могут при каком-нибудь благоприятном случае прорваться силою и спастись бегством или же, наоборот, будучи истомлены осадою, попасть в ваши руки. По нашему мнению, ожесточенная вражда всего лучше может быть прочно прекращена не тем, что один, отмщая другому, будет продолжать борьбу и, достигши в значительной степени перевеса в ней, обяжет противника вынужденными клятвами заключить несправедливый договор, но тем, что, имея возможность достигнуть того же самого мягкостью, он победит противника великодушием и примирится с ним сверх его ожидания на умеренных условиях. В самом деле, если противник сознает себя обязанным не мстить, как чувствует это человек, подвергшийся насилию, но за великодушие заплатить великодушием, то из чувства чести он с большею готовностью будет соблюдать условия договора. И люди охотнее поступают так по отношению к врагам, с которыми находились в сильнейшей вражде, нежели к тем, которые были с ними лишь в легком разладе. Да и по самой природе люди с удовольствием оказываются уступчивыми к своим противникам, если последние по доброй воле пошли на уступку, с высокомерными же они борются до последней степени. Если когда-либо для обеих сторон выгодно примириться, то именно теперь, пока за это время не случилось с нами чего-либо непоправимого, когда, по необходимости, стали бы питать к вам вечную вражду и все пелопоннесцы вообще, и мы в частности, вы же потеряли бы то, чем воспользоваться мы предлагаем вам теперь. Мы должны помириться теперь, пока исход войны еще не известен, когда вы приобретаете себе славу и дружбу с нами, а наше несчастие предотвращается умеренными жертвами раньше, чем случится что-либо позорное. Мы и сами должны предпочесть мир войне и дать отдохнуть от бедствий ее остальным эллинам, которые будут считать вас в этом случае преимущественными виновниками замирения. Ведь в их глазах война ведется без ясного отчета о том, кто из нас начал ее первый. А когда будет положен конец борьбе, что теперь, скорее, находится в вашей власти, они еще возблагодарят вас за это. Если вы примете такое решение, то получите возможность приобрести надежную дружбу лакедемонян не столько силою, сколько снисходительностью, так как они сами предлагают ее вам. Подумайте, сколько выгод следует ожидать от этого: вы знаете, что, если мы будем жить между собою согласно, прочие эллины, как сторона более слабая, будут оказывать вам и нам величайшее почтение".
Вот что сказали лакедемоняне. Они полагали, что афиняне, в предыдущее время стремившиеся к миру, {Ср.: II. 592.} но встречавшие препятствия к тому в противодействии лакедемонян, теперь охотно примут предлагаемый договор и вернут спартанцев. {Находившихся на Сфактерии.} Однако афиняне, имея в своих руках воинов на острове, думали, что заключение мира для них уже обеспечено, когда бы они ни захотели этого, и потому стремились к большему. Возбуждал их в особенности сын Клеенета Клеон, влиятельнейший в то время в глазах народной массы демагог. {Ср.: III. 366.} Он убедил афинян дать такой ответ, что прежде всего находящиеся на острове воины должны сдаться и выдать свое вооружение, а затем должны быть доставлены в Афины; что по прибытии их туда лакедемоняне обязаны возвратить Нисею, Пеги, Трозен и Ахайю, {I. 1151.} приобретенные ими не войною, но в силу прежнего соглашения, когда афиняне под влиянием неудач, очень нуждаясь в мире, согласились заключить его на этих условиях; что после этого афиняне вернут спартанцев {С острова.} и заключат мир с лакедемонянами на такое время, какое угодно будет обеим сторонам. На этот ответ послы ничего не возразили, но предложили афинянам выбрать уполномоченных для того, чтобы каждая сторона могла спокойно высказаться и выслушать другую по каждому пункту и прийти к обоюдному соглашению, насколько удастся убедить друг друга. Тогда Клеон стал сильно упирать на то, будто он и раньше знал, что послы вовсе не питают справедливых намерений, а теперь это совершенно ясно, так как они отказываются выступить с какими-либо предложениями перед народной массой, {Т. е. в народном собрании.} но желают вступить в совещание с немногими гражданами. Поэтому Клеон предлагал послам говорить перед всеми гражданами, если намерения их честны. Со своей стороны лакедемоняне видели, что им невозможно выступать со своими предложениями в народном собрании, если бы они под влиянием происшедшего несчастия и решили уступить в чем-либо: они опасались подвергнуться нареканиям со стороны союзников в том случае, если они объявят свои предложения и не достигнут успеха. Они понимали также, что афиняне не пойдут на их предложения на умеренных условиях, а потому, не добившись результата, удалились из Афин. С прибытием послов в лагерь пилосский мирный договор тотчас прекратился, и лакедемоняне, согласно уговору, потребовали свои корабли обратно. Но афиняне заявляли претензии на то, что, вопреки договору, был сделан набег на укрепление, жаловались и на некоторые другие обстоятельства, по-видимому не стоящие внимания, и не выдавали кораблей. При этом они опирались на то, что как раз по условию договор становится недействительным, если он нарушен в чем бы то ни было. {IV. 162.} Лакедемоняне возражали, укоряли афинян за несправедливое удержание кораблей и, удалившись, приступили к военным действиям. Подле Пилоса обе стороны дрались с ожесточением. Днем афиняне непрерывно крейсировали вокруг острова на двух идущих друг другу навстречу кораблях (ночью все корабли их располагались вокруг острова, за исключением стороны, обращенной к морю, в то время, когда дул ветер; для наблюдения за островом прибыло из Афин еще двадцать кораблей, так что всех было семьдесят). Пелопоннесцы расположились лагерем на материке и делали атаки на укрепление, выжидая, не представится ли благоприятный случай спасти своих.
Тем временем сиракусяне в Сицилии и их союзники присоединили другой флот, заготовлявшийся ими прежде, к тем кораблям, которые находились на страже у Мессены, и отсюда открыли военные действия. Побуждали их к тому больше всего локры из вражды к региянам. Впрочем, сиракусяне сами вторглись со всем войском в землю региян. Они желали попытать счастья в морской битве, видя, что у афинян кораблей в этих местах мало, и получая известия, что большая часть тех кораблей, которые должны были прибыть в Сицилию, заняты осадою острова. {Сфактерии.} В случае победы в морской битве сиракусяне надеялись, что нападением с суши и с моря они легко возьмут Регий и тем самым укрепят свое положение: вследствие близости расстояния между мысом Италии Регием и Мессеною в Сицилии они рассчитывали, что не допустят афинян стать здесь на якоре и удержать в своей власти пролив. Пролив этот представляет часть моря между Регием и Мессеною, там, где расстояние между Сицилией и материком самое короткое; это и есть так называемая Харибда, где, по преданию, проплыл Одиссей. Вследствие узости этого места сливающийся здесь поток из больших морей, Тирренского и Сицилийского, к тому же бурный, естественно, признан был опасным. В этом-то промежуточном пространстве сиракусяне и союзники на своих тридцати с лишним кораблях в позднюю пору дня вынуждены были вступить в морскую битву по поводу переплывавшего пролив судна. Они выступали против шестнадцати афинских и восьми регийских кораблей. Разбитые быстро афинянами сиракусяне отступили, кто как мог, к своим стоянкам, потеряв один корабль. Ночь положила конец сражению. После этого локры удалились из области региян, корабли же сиракусян и их союзников собрались у Пелориды, в области Мессены, и там бросили якорь; к ним прибыло и сухопутное войско. Приблизившись к стоянке и увидев, что корабли остаются без команды, афиняне и регияне ударили по ним, но сами потеряли один корабль, притянутый неприятелем {С берега.} с помощью железного крюка; люди спаслись вплавь. Вслед за тем сиракусяне взошли на корабли и, таща их на канатах, вдоль берега направились к Мессене; афиняне снова напали на них, но сиракусские корабли выстроились дугою, ударили первые и погубили другой корабль. И во время плавания вдоль берега, и в морской схватке, происшедшей при таких обстоятельствах, сиракусяне имели перевес над неприятелем и вдоль берега переправились в гавань Мессены. Между тем афиняне, получив известие о сдаче Камарины {III. 862.} сиракусянам Архиеем и его единомышленниками, направились туда; в то же время мессеняне со всем войском пошли походом с суши и с моря на пограничный с ними халкидский Накс. В первый день они вынудили наксиян запереться в городских стенах и опустошали их поля, а на следующий день корабли их прибыли в обход к реке Акесине и стали опустошать поля, между тем как сухопутное войско пыталось взять город штурмом. В то же время сикулы, живущие на горных высотах, {Этны.} в большом числе спустились к Наксу, чтобы помочь отразить мессенян. При виде этого жители Накса воспряли духом и ободряли друг друга, воображая, что на помощь к ним идут леонтинцы и прочие союзные эллины. Они внезапно устремились из города, ударили на мессенян и, обратив их в бегство, истребили больше тысячи человек; остальные с трудом отступили домой, потому что варвары {Сикулы.} нападали на дорогах и перебили огромное большинство их. Затем корабли, приставшие к Мессене, разделились и разошлись по своим местам. {В Сиракузы и города союзников.} Немедленно после этого леонтинцы и союзники вместе с афинянами стали собираться идти войною на ослабленную Мессену и стали штурмовать ее; афиняне делали попытки к этому со своим флотом со стороны гавани, а сухопутное войско нападало на самый город. Мессеняне и часть локров, после поражения оставшихся в городе в качестве гарнизона с Демотелом во главе, сделали вылазку, неожиданно напали на неприятеля, большую часть войска леонтинцев обратили в бегство и многих убили. Увидев это, афиняне сошли с кораблей, пошли на помощь союзникам и снова загнали мессенян в город, застигнув их в беспорядке. Водрузив трофей, афиняне возвратились в Регий. После этого сицилийские эллины без афинян совершали военные походы по суше одни против других.
Между тем на Пилосе афиняне все еще продолжали осаждать находившихся на острове лакедемонян, а стоявшее на материке пелопоннесское войско оставалось на месте. {IV. 232.} Охрана острова при недостатке съестных припасов и воды была затруднительна для афинян: источник там был всего один на самом акрополе Пилоса, да и тот был невелик. Большинство воинов разрывало гравий на морском берегу и употребляло воду, какая могла оказаться в таких местах. Кроме того, афинской стоянке на маленьком пространстве было тесно, и за отсутствием рейда корабли их поочередно то забирали пищу на суше, то стояли на якоре в открытом море. Дело, затянувшееся дольше, чем предполагали афиняне, повергало их в крайнее уныние: они рассчитывали, что в короткий срок возьмут осадою лакедемонян, заключенных на пустынном острове и употреблявших для питья соленую воду. Причиною же затяжки было то, что лакедемоняне вызвали желающих подвозить на остров муку, вино, сыр и всякую другую провизию, какая могла быть полезной для перенесения осады, причем за доставку назначили высокую денежную плату, а каждому илоту, доставившему провизию, обещали свободу. И действительно, некоторым, преимущественно илотам, удавалось подвозить провизию с опасностью для себя. Они снимались с того пункта Пелопоннеса, где находились в данный момент, и еще ночью подплывали к той стороне острова, которая обращена была к открытому морю. Особенно они выжидали того момента, чтобы их прибил к острову ветер, потому что, когда ветер дул с моря, они легче избегали бдительности афинских триер, которым в это время трудно было обходить кругом остров. Между тем илоты ничего не щадили, лишь бы подплыть к острову: они разбивали о берег свои лодки, за которые, по оценке их, получали деньгами. Гоплиты стояли на страже в тех частях острова, где к нему можно было причалить, и всех, рискнувших подплывать в тихую погоду, перехватывали. Со стороны гавани {Между островом и материком.} водолазы ныряли и плыли под водою, таща за собою на веревке мешки с маком, смешанным с медом, и с толчеными семенами льна. Сначала доставка провизии не была замечаема, но потом афиняне стали за нею следить. Обе стороны придумывали все новые и новые средства, одна -- к тому, чтобы доставить своим съестные припасы, другая -- чтобы предупредить это.
Когда в Афинах узнали, что войско {Афинское.} терпит лишения и что съестные припасы подвозятся заключенным на острове, афиняне были в затруднении, что делать, и боялись, как бы их сторожевая эскадра не была застигнута зимою. Они понимали, что подвоз провианта кругом Пелопоннеса будет для них невозможен, в особенности в пустынной местности, тем более, что даже летом они не могли посылать туда провиант в достаточном количестве. Афиняне видели также, что не будут иметь там корабельной стоянки, так как побережье лишено гаваней, что, с другой стороны, с ослаблением охраны, или лакедемоняне на острове спасут себе жизнь, или, выждав бурную погоду, уплывут на тех лодках, на которых подвозили им съестные припасы. Больше же всего афиняне боялись, что лакедемоняне будут иметь теперь сильное основание для того, чтобы не присылать к ним более глашатая. {Для заключения мира.} Поэтому они раскаивались, что не приняли предложений о мире. Клеон, узнав о существовании против него подозрения в том, что он помешал заключению соглашения, {IV. 213.} стал уверять, что вестники говорят неправду. Прибывшие из Пилоса афиняне советовали, если им не доверяют, послать на место несколько разведчиков. Афиняне выбрали разведчиком самого Клеона вместе с Феогеном. Клеон, сознавая, что он вынужден будет или повторить то же самое, что говорили обличаемые им вестники, или оказаться лжецом, если сообщит противное, видя также, что афиняне больше склоняются к военному походу, стал увещевать их, что нечего посылать разведчиков и проволочкой пропускать благоприятный момент, а следует отправить против лакедемонян флот, если поступающие к ним известия афиняне находят справедливыми. При этом Клеон указывал на сына Никерата Никия, тогдашнего стратега. Будучи его врагом и желая укорить его, Клеон сказал, что если бы стратеги были "мужами", то при хорошем снаряжении они могли бы, отправившись на кораблях, овладеть находящимися на острове лакедемонянами, что он сделал бы это сам, если бы был начальником. Так как афиняне до известной степени роптали на Клеона и спрашивали, почему он не идет теперь с кораблями сам, если предприятие кажется ему слишком легким, то Никий, поняв обращенный к нему со стороны Клеона упрек, предложил Клеону взять с собою войско, какое он хочет, и привести в исполнение задачу, лежащую на Никии и его товарищах. {Т. е. стратегах.} Сначала Клеон изъявил было готовность, полагая, что Никий уступает ему стратегию только на словах, но, сообразив, что тот в самом деле желает предоставить ему командование флотом, стал уклоняться, говоря, что должность стратега занимает не он, а Никий. Клеон начинал бояться, хотя все еще не думал, что Никий решился уступить ему свою место. Но последний повторил предложение и, призвав в свидетели афинян, отказался от командования под Пилосом. Чем больше Клеон уклонялся от похода, отказываясь от своих слов, тем настойчивее афиняне, как это обыкновенно бывает с чернью, требовали, чтобы Никий передал командование войском и с криком приказывали Клеону выступать с кораблями. Таким образом, Клеон не имел уже никакой возможности долее отказываться от своих слов, согласился идти с флотом и, выступив вперед, заявил, что он не боится лакедемонян, что из городского войска не возьмет с собою никого, что пойдет только с находящимися в городе воинами с Лемноса и Имброса {III. 51.} да с пелтастами, прибывшими за помощью из Эна, и четырьмястами стрелков из других местностей. С этими силами, в соединении с воинами под Пилосом, говорил Клеон, он в течение двадцати дней или доставит лакедемонян пленными, или перебьет их на месте. Эти легкомысленные слова Клеона вызвали даже отчасти смех среди афинян, людям же благоразумным они вселяли радость при мысли, что одно из двух благ будет достигнуто: либо они избавятся от Клеона, на что больше рассчитывали, либо, если ожидания их не оправдаются, Клеон покорит им лакедемонян. {Т. е. лакедемонский гарнизон на Сфактерии.}
Устроив все в народном собрании, после того как афиняне постановили идти Клеону в поход, последний выбрал в товарищи одного из стратегов под Пилосом, Демосфена, и спешно стал готовиться к отплытию. Он взял себе Демосфена потому, что слышал о намерении его высадиться на остров. Дело в том, что воины Демосфена подвергались лишениям вследствие неудобств местности, оказавшись в положении не столько осаждающих, сколько осаждаемых, и готовы были на все опасности. Демосфену же пожар, случившийся на острове, придал мужества. До пожара остров в большей своей части был покрыт лесом и как никогда не обитаемый был непроходим. {IV. 86.} Поэтому Демосфен боялся нападать и полагал, что указанные свойства острова выгодны, скорее, для неприятеля: если бы многочисленное войско высадилось на остров, то лакедемоняне, думал Демосфен, могли бы причинять ему вред, нападая на него из закрытого пункта. Промахи и приготовления лакедемонян к защите благодаря лесу не могли быть хорошо видны афинянам, тогда как первые могли ясно различать все ошибки афинского войска и нападать на афинян неожиданно, где бы лакедемонянам это ни вздумалось: во власти неприятеля было бы перейти в наступление. С другой стороны, если бы Демосфен стал силою пробиваться через чащу леса, чтобы схватиться с неприятелем врукопашную, то, рассуждал он, меньшее число воинов, хорошо знающих местность, возьмет верх над большим числом их, с местностью незнакомых; войско его, хотя и многочисленное, может быть незаметно истреблено вконец, так как нельзя будет видеть, где бы следовало оказывать помощь друг другу. На все эти мысли был наведен Демосфен главным образом вследствие той неудачи, какую потерпел он в Этолии отчасти также из-за леса. {III. 97. 98.} Воины Демосфена {Отряды с афинских кораблей.} были вынуждены вследствие узкого места {Которое занимал афинский флот.} приставать для обеда к окраинам острова под прикрытием стражи. Кто-то из афинян нечаянно зажег лес на небольшом пространстве; когда поднялся ветер, незаметно сгорела вследствие этого большая часть леса. Тогда-то Демосфен увидел, что лакедомонян гораздо больше, чем он предполагал сначала, судя по количеству доставляемых на остров съестных припасов, что теперь удобнее всего высадиться на нем, и потому стал готовиться к нападению, как к такому делу, которое вызовет большое напряжение сил со стороны афинян; он стал призывать союзное войско из соседних местностей и заготовлял все прочее. Между тем Клеон, предупредив Демосфена через вестника о том, что он явится, прибыл к Пилосу с тем войском, которое для себя потребовал. Вожди соединились и прежде всего отправили глашатая в неприятельский лагерь на материке с предложением, не пожелают ли лакедемоняне без боя приказать своим людям на острове сдаться афинянам и выдать свое вооружение; при этом они говорили, что не будут строго содержать их под стражей, до тех пор пока не состоится более важное соглашение. Когда пелопоннесцы отвергли это предложение, афиняне один день подождали, а на следующий день в ночь посадили всех гоплитов {Т. е. остальное войско: IV. 322.} на небольшое число кораблей, отчалили от берега, незадолго до зари высадились на остров с двух сторон, со стороны моря и гавани, в числе почти восьмисот гоплитов, и беглым маршем устремились на ближайший на острове сторожевой пост. Лакедемоняне были размещены в следующем порядке: на упомянутом посту было около тридцати гоплитов; наибольшее число спартанцев с Эпитадом во главе занимали среднюю, самую ровную, часть острова, орошаемую источником; {IV. 262.} небольшой отряд наблюдал за окраиною острова, обращенною к Пилосу. К морю она спускалась круто и со стороны суши была очень неудобна для атаки: там было еще какое-то древнее укрепление, сооруженное из отборных камней, которое, по мнению лакедемонян, могло быть полезно для них в случае, если бы они вынуждены были отступать. В таком порядке выстроились лакедемоняне. Гоплиты первого сторожевого поста, на который устремились афиняне, были тотчас перебиты еще в постелях, когда они собирались взяться за оружие. Высадки они не заметили, так как полагали, что корабли, по обыкновению, идут на ночную стоянку. На заре высадилось с семидесяти с лишним кораблей и остальное все войско, за исключением таламиев, причем каждый отряд имел свое особое вооружение. Было тут восемьсот стрелков, не меньшее число пелтастов, мессеняне, явившиеся на помощь, {IV. 91.} и вообще все находившиеся подле Пилоса воины, кроме крепостной стражи. Эти войска, выстроенные Демосфеном, расположились отрядами в двести и больше человек (в некоторых местах были и меньшие отряды), заняли наиболее возвышенные пункты, чтобы поставить неприятеля, окруженного со всех сторон, в возможно более затруднительное положение и чтобы он не знал, куда обратить свои ряды, но чтобы масса афинского войска облегала их со всех сторон: если бы они напали с фронта, то были бы обстреливаемы стоящим в тылу отрядом, а если бы напали с флангов, то их обстреливали бы отряды, выстроившиеся с обеих сторон. Куда бы лакедемоняне ни вздумали отступать, всегда в тылу их должны были находиться те из легковооруженных воинов, до которых добраться было труднее всего и которые успешно действовали на далеком расстоянии стрелами, дротиками, камнями и пращами. Подступить к ним не было возможности, в бегстве преимущество было на их стороне, а отступающего неприятеля они преследовали с ожесточением. Таков был заранее обдуманный Демосфеном план высадки на остров, и в соответствии с этим так он и расположил войска. Когда Эпитад и его воины -- многочисленнейший из отрядов на острове -- увидели, что первый сторожевой пост сокрушен и что неприятельское войско идет на них, они выстроились в боевой порядок и пошли против афинских гоплитов с намерением вступить в бой. Афинские гоплиты стояли с фронта, а с флангов и с тыла -- легковооруженные войска. Поэтому лакедемоняне не имели возможности сразиться с гоплитами и употребить в дело свою опытность: им мешали в этом обстреливавшие их с обеих сторон легковооруженные, в то время как афинские гоплиты держались спокойно и не переходили в наступление. Там, где легковооруженные в своих набегах подходили на ближайшее расстояние, лакедемоняне обращали их в бегство; но благодаря своему легкому вооружению афиняне возвращались и снова вступали в бой. К тому же им легко было бежать быстрее лакедемонян, так как местность была неудобна, раньше не заселена и потому труднопроходима; по таким местам лакедемоняне, будучи в тяжелом вооружении, не могли преследовать неприятеля. Таким образом короткое время происходили между воюющими небольшие стычки. Но так как лакедемоняне не могли с прежнею быстротою поспевать туда, где они подвергались нападению, то легковооруженные отряды заметили, что неприятель защищается уже не с такою быстротою. Сильно ободрившись при виде неприятеля тем, что их гораздо больше, легковооруженные к тому же привыкли теперь не считать лакедемонян столь страшными, какими они казались им прежде, в тот момент, когда войска высаживались в подавленном настроении при мысли, что они должны идти на лакедемонян, так как не испытали на первых порах того, чего ожидали. Проникшись презрением к лакедемонянам, легковооруженные отряды всею массою с криком бросились на них, метали камни, стрелы и дротики, все, что у кого было в руках. Стремительное с криками нападение навело панику на людей, непривычных к такого рода сражению. К тому же от недавно сгоревшего леса подымалось вверх густое облако пепла, так что затруднительно было видеть что-либо перед собою за метаемыми массою людей стрелами и камнями, вместе с которыми неслась зола. Положение лакедемонян становилось теперь затруднительно: от стрел не защищали их войлочные панцири, о которые ломались метаемые дротики, и лакедемоняне совершенно не знали, что им делать, не имея возможности что-либо видеть перед собою, не слыша за усилившимися криками неприятеля команды своих начальников. Опасность угрожала со всех сторон, и они потеряли уже надежду как-нибудь избежать гибели. Когда, наконец, многие были уже ранены, потому что все кружились на одном месте, лакедемоняне сдвинули ряды и отступили к крайнему, недалеко оттуда лежавшему, укреплению на острове и к собственному сторожевому посту. {V. 312.} Лишь только лакедемоняне подались назад, как легковооруженные, ободренные этим, с еще большим криком стали теснить их. Все лакедемоняне, которых перехватывали во время отступления, погибли, большинство же добежало до укрепления, соединилось с тамошним отрядом и разместилось для обороны на всех пунктах, где только ожидалось нападение. Афиняне преследовали их, но сильное положение укрепленного пункта не позволяло им обойти и окружить лакедемонян; поэтому они подошли к неприятелю с фронта и старались выбить его из позиции. Долго, большую часть дня, боролись воюющие, жестоко терпя от боя, от жажды и солнца; одни пытались выбить неприятеля с занимаемого им высокого пункта, другие силились удержать его за собою. Теперь лакедемонянам было легче защищаться, чем прежде, потому что они не были замкнуты с флангов. Так как сражению не предвиделось конца, то стратег мессенян подошел к Клеону и Демосфену и объявил, что они трудятся напрасно; если им угодно, сказал он, дать ему небольшой отряд стрелков и легковооруженных, то он обойдет неприятеля с тыла той дорогой, какую найдет сам, и полагает, что силою откроет доступ к нему. Получив требуемое, стратег отправился от скрытого для неприятелей пункта, чтобы они не могли его заметить, подвигался вперед по крутизнам острова, где только это было возможно и где лакедемоняне, полагаясь на природную силу местности, не поставили стражи. С трудом, едва-едва удалось стратегу тайком обойти укрепление. Внезапно появился он на возвышенности в тылу неприятеля и этою неожиданностью навел на него панику, воины же его почувствовали себя гораздо смелее прежнего, когда увидели то, чего ждали. Обстреливаемые с обеих сторон лакедемоняне с этого момента попали в такое же положение, в каком, -- уподобляя малое большому, -- они оказались при Фермопилах: тогда лакедемоняне погибли, потому что персы обошли их по тропинке, теперь они окружены были уже со всех сторон и потому не сопротивлялись более. Они начали отступать перед неприятелем, будучи по своей малочисленности не в силах бороться с массою врагов, а также потому, что изнурены были от недостатка пищи. Афиняне стали уже завладевать проходами. Клеон и Демосфен, поняв, что лакедемоняне, если еще хотя сколько-нибудь подадутся назад, будут вконец истреблены их войском, прекратили битву и сдержали своих воинов: они желали доставить лакедемонян в Афины пленными, как только неприятель, услышав призыв глашатая, смирится и признает себя побежденным постигшим его бедствием. Через глашатая афинские вожди спросили лакедемонян, желают ли они сдаться афинянам и выдать оружие с тем, что афиняне могут принять относительно их решение, какое им будет угодно. В ответ на это большинство лакедемонян опустили свои щиты и потрясали руками в воздухе, показывая этим, что принимают объявленные глашатаем условия. После этого, по заключении перемирия, Клеон и Демосфен вступили в переговоры со Стифоном, сыном Фарака, представителем лакедемонян. Из прежних лакедемонских начальников Эпитад был убит первым, а выбранный в его заместители гиппагрет, чуть живой, лежал среди трупов; Стифон был избран, согласно закону, третьим начальником на тот случай, если постигнет какая-либо беда вышеупомянутых командиров. Стифон и его товарищи заявили, что желают спросить через глашатая находящихся на материке лакедемонян, как им должно поступить. Но Клеон и Демосфен не отпускали никого из лакедемонян, и сами афиняне вызвали глашатаев с материка. После двукратного или троекратного вопроса последний глашатай, переплывший к ним от лакедемонян, находившихся на материке, объявил, что "лакедемоняне предоставляют вам решить свою участь самим, не совершая ничего бесчестного". Посоветовавшись между собою, лакедемоняне сдались афинянам и выдали оружие. Тот день и наступившую ночь афиняне держали их под стражей; на следующий они водрузили трофей на острове и приготовили все к отплытию, пленников раздали под охрану начальникам триер, а лакедемоняне, отправив глашатая, перенесли к себе своих убитых. Вот сколько было павших на острове и взятых в плен: всего переправилось на остров четыреста двадцать гоплитов; из них двести девяносто два доставлены были пленными в Афины, остальные убиты. В числе пленников было около ста двадцати спартиатов. Афиняне потеряли немного, потому что правильной битвы не было.
Лакедемоняне находились в осаде на острове со времени морской 39 битвы {IV. 14.} и до сражения на острове в общей сложности семьдесят два дня. В течение дней двадцати из этого времени осажденные получали съестные припасы именно тогда, когда являлись послы для переговоров о мире; в остальные дни они питались тем, что подвозилось тайком. И действительно, на острове найден был хлеб и другая пища, потому что начальник Эпитад давал каждому меньше, чем сколько дозволяли запасы. Афиняне и пелопоннесцы отступили со своими войсками от Пилоса каждые по домам, и обещание Клеона, несмотря на сумасбродство его, оправдалось: в течение двадцати дней он действительно доставил лакедемонян в Афины, как обещал. {IV. 264.} Из всех событий войны это было самое неожиданное для эллинов: они не рассчитывали, чтобы голод или какая-нибудь иная крайность могли вынудить лакедемонян {На острове.} выдать оружие, но были уверены, что те умрут, сражаясь, пока будут в состоянии, и не верили, чтобы воины, отдавшие свое оружие, были такими же, как и те, что пали в бою. Когда впоследствии кто-то из афинских союзников с целью оскорбить спросил одного из пленников с острова, доблестны ли были павшие в бою, пленник отвечал ему: "тростник" -- он разумел стрелу -- "стоил бы дорого, если бы умел различать доблестных", давая тем понять, что камни и стрелы поражали каждого, попадавшего под их удары.
По доставке пленных афиняне решили содержать их под стражей в оковах впредь до какого-либо соглашения относительно их. Если же пелопоннесцы до это времени вторгнутся в Аттику, афиняне решили вывести их из заключения и перебить. В Пилосе они поставили гарнизон, а мессеняне из Навпакта послали туда, как в родную землю {Ср.: IV. 33.} (Пилос некогда принадлежал к Мессении), наиболее подходящих людей, которые, говоря на одном языке с жителями Лаконики, стали грабить ее и причиняли ей очень много вреда. В прежнее время лакедемоняне не были знакомы с грабежом и с подобным способом ведения войны, и так как к тому же илоты стали перебегать в Пилос, они, опасаясь какого-либо дальнейшего переворота в собственной стране, были в тревоге. Хотя лакедемонянам желательно было скрывать ее перед афинянами, все же они посылали к ним послов и пытались получить обратно Пилос и своих воинов. Но афиняне усиливали свои требования и послов, приходивших к ним многократно, отсылали ни с чем. Таковы были дела пилосские.