"Происходя из значительнейшего города, менее всего удручаемого войною, я, сицилийцы, буду говорить, имея в виду всех, и выскажу открыто то мнение, которое представляется мне самым благодетельным для всей Сицилии. Зачем среди людей, знающих, что такое война, долго распространяться о том, как она тягостна? Нет нужды говорить об этом все, что можно было бы сказать. Из-за неведения зол войны никто не бывает вынужден воевать, равно как и страх перед этими бедствиями не удерживает от войны никого, если только он рассчитывает извлечь из нее какую-либо выгоду. Обыкновенно выгоды войны одному кажутся важнее зол ее, другой готов подвергнуться опасностям, хотя бы и не без ущерба для того положения, в каком он в данное время находится. Если тот и другой поступают так несвоевременно, тогда советы о примирении полезны. И для нас при настоящем положении было бы ценнее всего внять таким советам. Ведь сначала мы воевали будто бы потому, что каждый из нас желал хорошо устроить дела своего государства; а теперь взаимными переговорами мы стараемся достигнуть примирения, и мы снова будем воевать, если не удастся каждому из нас уйти отсюда, получив удовлетворение".
"Однако, если мы благоразумны, следует понять, что на настоящем собрании должно не только обсудить наши частные дела, но и поставить вопрос о том, можем ли мы еще спасти всю Сицилию, против которой, по моему мнению, злоумышляют афиняне. Следует принять также во внимание, что гораздо более побудительными примирителями во всем этом являются не мои слова, но сами афиняне, которые, обладая величайшим среди эллинов могуществом, находятся у нас с небольшим числом кораблей, следят за нашими ошибками и, прикрываясь законным именем союзников, благовидным способом обращают в свою пользу присущую им по природе неприязнь к нам. Коль скоро мы предпринимаем войну и призываем к себе афинян, которые по собственному побуждению являются с войском и к тем, кто вовсе не приглашает их, коль скоро мы разоряем сами себя расходами на предприятия, касающиеся нас лично, и тем самым прорубаем афинянам путь к владычеству, то, по всей вероятности, когда-нибудь они явятся к нам с большим войском, когда узнают, что мы обессилены, и тогда попытаются покорить себе всю нашу страну. Однако, если мы благоразумны, каждый из нас {Отдельные государства в Сицилии.} должен привлекать себе союзников и отваживаться на опасности не для того, чтобы терять то, что у нас есть, но чтобы приобретать то, что нам не принадлежит. Мы должны понять, что государства, в том числе и Сицилия, гибнут больше всего от междоусобиц. Против нас, жителей Сицилии в совокупности, замышляются козни, а мы разъединены по государствам. Должно осознать это, и как частным лицам, так и государствам необходимо примириться между собою и пытаться общими силами спасать всю Сицилию. Пусть никто не воображает, будто те из нас, кто доряне, ненавистны афинянам, тогда как халкидское население Сицилии обеспечено безопасностью в силу родства его с ионянами. {Ср.: III. 862.} Ведь афиняне нападают на нашу землю не потому, что она в племенном отношении разделена на две части, {Имеется в виду греческое население Сицилии, состоящее из дорян и ионян.} но потому, что афиняне стремятся овладеть благами Сицилии, которые составляют наше общее достояние. Афиняне доказали это теперь, когда они были призваны халкидянами: в то время как последние не оказывали еще никогда в силу союза с афинянами им помощи, афиняне исполнили свой долг с энергией, превышающей требования договора. Если афиняне так посягают на чужое и заранее обдумывают свои планы, то это вполне извинительно; и я укоряю не тех, которые жаждут владычества, но тех, которые слишком склонны к покорности. Человеку по природе всегда свойственно желание владычествовать над уступчивым, а от нападающего оберегаться. Виноваты те из нас, которые знают это и заранее не принимают надлежащих мер; виноваты и те, которые явились сюда и не убеждены, что для отражения общей опасности важнее всего действовать сообща. Мы избавимся от этой ошибки очень скоро, если примиримся друг с другом: ведь афиняне действуют против нас не из своих владений, но из владений тех, кто призвал их на помощь. Таким образом, не война полагает конец войне, а раздоры без труда прекращаются миром. И те, кого сюда призвали, кто явился сюда с несправедливыми намерениями, хотя и под благовидным предлогом, должны будут, как и подобает, уйти ни с чем".
"Столь велики преимущества, которые мы извлечем, если постановим правильное решение относительно афинян. А далее, если, по общему признанию, мир -- наилучшее благо, то почему бы ему не утвердиться и среди нас? Или, если в глазах одного мир благо, в глазах другого зло, почему они думают, что, скорее, не мир, а война способна избавить от несчастья одного и охранить благополучие другого? Или разве мир не с меньшими опасностями приносит с собою почести, отличия и прочее, о чем можно было бы распространяться так же долго, как и о войне? Подумайте об этом и не пренебрегайте моим советом; напротив, пусть каждый скорее в нем усматривает свое спасение. Если же кто твердо думает, что, опираясь на право или на силу, достигнет успеха, тот должен остерегаться, как бы надежды его не были жестоко обмануты. Пусть он знает, что люди, стремившиеся отомстить своим обидчикам или рассчитывавшие умножить свое достояние силою, большею частью не только не отомстили, но и погубили себя, или же вместо того, чтобы приобрести больше, потеряли отчасти и то, что имели. Мщение удается не потому только, что обиженный имеет право отомстить за себя; и сила не есть еще верное ручательство за успех потому только, что она внушает надежду на удачу. В большинстве случаев одерживает верх будущее, которого нельзя учесть; но эта-то неизвестность, как ни обманчива она, оказывается все-таки и весьма полезною: так как все мы в равной мере {И слабые, и сильные.} боимся ее, то и вступаем в борьбу с большею осмотрительностью. Теперь смущенные и неопределенным страхом пред темным будущим, и действительно опасным присутствием здесь афинян, убежденные в том, что осуществлению надежды на какой-либо успех, насколько каждый из нас питал ее, сильно мешают именно эти препятствия, удалим из нашей земли угрожающих нам врагов, примиримся между собою лучше всего навеки, а не то -- заключим между собою мир на возможно долгий срок, отложив наши частные распри на другое время. Вообще мы должны осознать, что, если будет принято мое предложение, каждый из нас будет жить в свободном государстве, и мы, сами себе господа, будем отплачивать по заслугам равною мерою и благодетелям, и врагам нашим. Если же, не доверяя моим словам, мы станем слушать других, то не только не будем в состоянии наказать кого-либо, но даже и в лучшем случае вынуждены будем быть в дружбе с ненавистнейшими врагами {Афинянами.} и во вражде с теми, с кем нам не следует враждовать". {Вероятнее всего, с теми, с которыми дорийские сицилийцы находились уже в тесных отношениях.}
"И вот я, как и сказал вначале, представитель важнейшего государства, имеющего возможность скорее нападать, чем защищаться, предлагаю, предвидя все последствия, примириться, не поступать с противниками так худо, чтобы самим не пришлось еще понести большего ущерба. Я не настолько глуп и самонадеян, чтобы считать себя одинаково властным и над своим собственным решением, и над судьбою, над которой я не властен, но все-таки, думаю, человеку необходимо поступаться, сколько следует. По моему мнению, справедливость требует, чтобы и остальные поступали так же, как я, и чтобы мы делали уступки друг другу, а не неприятелю. Ведь ничего нет постыдного в том, если сородичи уступают сородичам, дорянин -- дорянину, халкидянин -- человеку одного с ним происхождения, потому что все мы -- соседи, жители одной страны, кругом омываемой морем, и носим общее имя сицилийцев. Я полагаю, при случае мы будем и воевать друг с другом, и снова мириться, вступая в общие переговоры только между собою. Но, если мы благоразумны, мы всегда будем отражать чужеземных пришельцев общими силами, потому что вред, наносимый отдельным государствам, подвергает общей опасности всех нас. Никогда впредь мы не будем призывать к себе ни союзников, ни примирителей. Действуя таким образом, мы в настоящем случае принесем Сицилии двойное благо: избавим ее от афинян и от туземной войны, а в будущем будем жить сами по себе, в стране свободной, против которой меньше будут злоумышлять другие".
Когда Гермократ сказал это, сицилийцы под влиянием его речи сами между собою пришли к соглашению прекратить войну, причем каждый удерживал у себя то, чем владел, а Моргантина должна была достаться камарийянам за определенный денежный выкуп в пользу сиракусян. Союзники афинян, призвав афинских должностных лиц, объявили, что желают заключить мир и что договор будет у них общий с афинянами. С согласия афинян союзники заключили соглашение, после чего афинские корабли удалились из Сицилии. По возвращении стратегов в Афины афиняне приговорили к изгнанию Пифодора и Софокла, а на третьего, Евримедонта, наложили штраф. Стратегов обвиняли в том, что, имея возможность покорить Сицилию, они ушли оттуда вследствие подкупа. Так, пользуясь тогдашними удачами, афиняне воображали, будто ничто не должно стоять на их пути, но что они способны совершить все, и возможное, и непосильное, лишь применяя большие или меньшие средства. Причина этого заключалась в неожиданном успехе большей части предприятий афинян; это-то и укрепляло в них надежду.
В ту же летнюю кампанию остававшиеся в городе мегаряне, будучи удручаемы, с одной стороны, войною с афинянами, которые ежегодно дважды вторгались со всем войском в их страну, {Ср.: II. 313.} а с другой -- собственными изгнанниками в Пегах, которые во время междоусобицы {III. 683.} изгнаны были народной массой и досаждали мегарянам разбоями, стали между собою говорить, что для избавления города от двойной беды необходимо изгнанников возвратить. Когда до друзей изгнанников дошли отзвуки этих разговоров, они более открыто, чем прежде, стали настаивать на том, что теперь пора взяться за выполнение этого плана. Руководители демократической партии поняли, что при настоящих тяжелых обстоятельствах ей невозможно будет твердо держаться заодно с ними, и, испугавшись, вступили в переговоры с афинскими стратегами, Гиппократом, сыном Арифрона, и Демосфеном, сыном Алкисфена. Они хотели выдать им город, полагая, что это для них является менее опасным, чем если они возвратят изгнанников. Условлено было, что афиняне прежде всего завладеют длинными стенами (длина их почти восемь стадий {Около 1 1/3 версты.} от города до Нисеи, мегарской гавани); это было сделано с тою целью, чтобы не явились на помощь пелопоннесцы из Нисеи, где для обеспечения за собою Мегар они держали гарнизон только из своих воинов; далее условлено было, что потом мегаряне попытаются выдать афинянам и верхний город. {Т. е. самые Мегары.} Представители демократической партии надеялись, что по взятии длинных стен верхний город скорее перейдет на сторону афинян. Когда с обеих сторон все было условлено путем переговоров и фактически подготовлено, афиняне к ночи подошли к мегарскому острову Миное {III. 511.} в числе шестисот гоплитов под начальством Гиппократа, засели в яме, из которой мегаряне брали глину для стен и которая была недалеко. Между тем легковооруженные платеяне, {Из числа нашедших приют в Афинах.} сверх того периполы с другим стратегом, Демосфеном, засели подле Эниалия, {Святилище Арея.} который лежит еще ближе. {От длинных стен.} В эту ночь никто ничего не знал об этом, кроме тех, кому важно было это знать. Перед самым восходом зари мегарские заговорщики сделали следующее. Задолго еще они стали наблюдать за тем, когда открываются ворота, {В длинных стенах.} и, склонив на свою сторону начальника гарнизона, стали перевозить обыкновенно в ночную пору через ров двухвесельную лодку на телеге к берегу и затем выплывать в море, как пираты. Еще до рассвета они ввозили на телеге лодку обратно в укрепление через ворота якобы для того, чтобы, так как в гавани не было видно ни одного судна, афиняне, находившиеся в Миное, не замечали присутствия стражи. И на этот раз телега была уже у ворот, и когда, по обыкновению, ворота открылись как бы для пропуска лодки, афиняне, увидев это, бегом бросились из засады, как это было условлено; они хотели подоспеть прежде, чем ворота снова будут заперты, и пока повозка была еще в воротах, чтобы она мешала закрытию их. В это самое время мегарские соумышленники афинян перебили привратную стражу. Прежде всего вбежали в укрепление платеяне, бывшие с Демосфеном, и периполы в том месте, где теперь находится трофей; тотчас по сю сторону ворот платеяне вступили в бой с подоспевшими на помощь воинами (ближайшие пелопоннесцы заметили случившееся), одержали победу и предоставили свободный проход в ворота бросившимся в них афинским гоплитам. После этого каждый из афинян, проникавших в город, направлялся к укреплению. Пелопоннесский гарнизон сначала сопротивлялся, причем защищались немногие. Некоторые из гарнизона были убиты, большинство же обратилось в бегство, будучи перепугано тем, что враги напали ночью и что мегарские предатели сражались против них; пелопоннесцы думали, что им изменили все мегаряне. Кроме того, афинский глашатай самолично решил пригласить желающих мегарян соединить свое оружие с афинским. Услышав это, пелопоннесцы не дожидались больше, но бежали в Нисею, решив, что на них нападают вместе и мегаряне, и афиняне. На заре укрепления были уже взяты, и мегаряне, находившиеся в городе, пришли в смятение. Тогда соумышленники афинян, а вместе с ними и другие лица из демократической партии, знавшие о заговоре, объявили, что следует открыть ворота и сделать вылазку. Они условились, что, когда ворота будут открыты, афиняне ворвутся в город, сами же соумышленники, чтобы их можно было узнать и чтобы они не подвергались насилию, {Со стороны афинян.} должны были вымазать себя маслом. Соумышленники афинян с тем большею безопасностью могли открыть ворота, что, согласно условию, тут же были четыре тысячи афинских гоплитов из Элевсина и шестьсот человек конницы, совершивших переход ночью. Вымазанные маслом заговорщики находились уже у ворот, когда один из них открыл заговор лицам враждебной партии. Последние собрались толпою, явились все на место и заявили, что нет нужды делать вылазку (они не решались на это и раньше, хотя имели в своем распоряжении больше сил), что не следует подвергать город очевидной опасности. Если же кто не будет повиноваться им, с теми они тут же вступят в бой. Они не давали понять, будто знают о том, что происходит, а лишь настаивали на своем решении, как на наилучшем, и в то же время продолжали охранять ворота. При таких условиях заговорщики не могли привести в исполнение свой план. Поняв, что возникло какое-то препятствие и что нельзя взять город силою, афинские стратеги немедленно стали возводить стену вокруг Нисеи, полагая, что и Мегары скорее сдадутся, если взята будет Нисея прежде, чем кто-либо явится к ней на помощь. Из Афин поспешно доставлены были железные орудия, каменщики и все нужное для работы. Стратеги начали от длинных стен, которые были в их власти, возвели поперечную стену против Мегар и от упомянутых стен по обеим сторонам Нисеи до моря. Воины, разделив между собою работу над рвом и стенами, проводили укрепления; камень и кирпич они брали из предместья, рубили деревья и другой лес и ставили палисады, где это требовалось; дома в предместье они снабдили зубцами и также обратили в укрепления. Афиняне работали весь этот день, а на следующий к вечеру стена была почти окончена. Скудость съестных припасов пугала жителей Нисеи, потому что они получали их из верхнего города только на один день. К тому же нисеяне не надеялись на скорую помощь со стороны пелопоннесцев, а мегарян считали своими врагами. Поэтому они заключили с афинянами договор, в силу которого каждый из них за определенную сумму денег получал свободу; оружие отдавалось афинянам, им же предоставлялось поступить по своему усмотрению с лакедемонянами, именно с начальником гарнизона и с другими, кто там был. На этих условиях нисеяне вышли из Нисеи. После того как афиняне сломали ту часть длинных стен, которая примыкала к Мегарам, они заняли Нисею и стали принимать все другие меры. {Для осады Мегар.}
Лакедемонянин Брасид, сын Теллида, находился в это время в окрестностях Сикиона и Коринфа, будучи занят приготовлениями к походу на Фракийское побережье. Как только он узнал о взятии укреплений, он обратился к беотянам с требованием явиться к нему немедленно с войском к Триподиску (Триподиском называется селение в Мегариде, у подошвы горы Гераней): Брасид опасался за находившихся в Нисее пелопоннесцев и за Мегары, как бы они не были захвачены неприятелем. Сам он явился с двумя тысячами семьюстами гоплитов коринфских, с четырьмястами флиунтян, с шестьюстами сикионян и со всем своим войском, которое он уже собрал. Брасид рассчитывал прибыть к Нисее до ее взятия. Но, получив известие, что Нисея взята (он дошел до Триподиска ночью), Брасид отобрал из своего войска триста человек и прежде, чем узнали о его походе, подошел к Мегарам. Афиняне находились на морском берегу и потому не заметили неприятеля. Брасид говорил, что он желает попытаться и, если можно, попытается на самом деле занять Нисею. Главнейшею же целью его было, вступив в Мегары, закрепить их за собою. Брасид требовал от мегарян пропустить его, говоря, что он надеется взять Нисею обратно. Бывшие в Мегарах политические партии находились в страхе: одни из мегарян боялись, что Брасид возвратит изгнанников и выгонит их самих, другие -- что демократы из опасения такой участи нападут на них и что во время междоусобной брани город будет погублен афинянами, которые стояли в засаде вблизи. Поэтому мегаряне не приняли Брасида, а обе партии решили спокойно ждать будущего. Они надеялись, что между афинянами и явившимися на помощь Мегарам пелопоннесцами произойдет битва и каждый тогда с большей безопасностью примкнет к той одержавшей верх стороне, которой сочувствует. Не убедив мегарян, Брасид отступил назад к остальному войску. На заре явились беотяне. Еще до обращения к ним Брасида они решили идти на помощь к Мегарам, так как угрожавшая последним опасность была для них не безразлична, и уже со всем войском находились подле Платей. Когда явился вестник, беотяне стали гораздо смелее, отрядили две тысячи двести гоплитов и шестьсот всадников и с большею частью войска возвратились. Все войско, не менее шести тысяч гоплитов, было уже налицо. Афинские гоплиты выстроились подле Нисеи и на морском берегу, а легковооруженные рассеялись по равнине. Неожиданным нападением беотийская конница погнала легковооруженных до самого моря (до сих пор мегарянам не приходило помощи ни откуда). Афинская конница устремилась на неприятеля и вступила в битву; долго длилась битва двух конных отрядов, в которой каждая сторона претендовала на победу. Беотийского гиппарха и других всадников, немногих правда, пробившихся до самой Нисеи, афиняне убили; завладев убитыми, сняли с них вооружение, выдали их, согласно договору, и водрузили трофей. Тем не менее во всем этом деле ни одна сторона не имела решительного перевеса, и, в конце концов, неприятели разошлись: беотяне к своим, афиняне к Нисее. После этого Брасид и его войско подошли ближе к морю и к Мегарам, заняли там удобный пункт и, выстроившись к сражению, оставались в бездействии. Они не думали, что на них нападут афиняне, и понимали, что мегаряне считаются с тем, на какой стороне будет победа. Положение свое лакедемоняне считали выгодным в двояком отношении: они не будут нападать первые, не станут добровольно начинать опасной битвы, но коль скоро они ясно показали свою готовность к обороне, то, по всей справедливости, им будут приписана победа без всякой битвы; вместе с тем и по отношению к мегарянам положение их будет выгодно. Если бы прибытие их не было замечено, тогда уже нельзя было бы им рассчитывать на удачу, и они, как бы побежденные, наверное, тотчас потеряли бы город; теперь же, если случится так, что афиняне не пожелают сражаться, они без боя достигнут цели, ради которой пришли сюда. Так и случилось. Афиняне вышли из лагеря и выстроились в боевой порядок вдоль длинных стен; но так как афиняне не нападали, то мегаряне оставались в бездействии. Афинские стратеги принимали в соображение неравенство опасности для них: если бы им удалась даже большая часть предприятия, {Взятие длинных стен и Нисеи.} они, начав сражение с более многочисленным неприятелем и одержав победу, заняли бы Мегары, но зато в случае поражения у них пострадали бы лучшие силы гоплитов. Между тем можно было предполагать, что со стороны пелопоннесцев и все войско, и каждая его часть из числа находившихся здесь охотно отважится на опасность. Некоторое время афиняне подождали, и так как ни та, ни другая сторона ничего не предпринимала, они первые отступили к Нисее; затем удалились и пелопоннесцы туда, откуда прибыли. Тогда мегарские друзья изгнанников ввиду того, что афиняне не захотели дать битвы, сильнее ободрились и открыли ворота самому Брасиду как победителю и начальникам от государств. Они приняли их в город и устроили с ними совещание, так как, после того как завязали переговоры с афинянами, пребывали в страхе. Впоследствии, когда союзники разошлись по своим государствам, Брасид возвратился в Коринф и стал готовиться к походу на Фракийское побережье, куда он первоначально направлялся. {IV. 701.} Между тем, после удаления афинян домой, находившиеся в городе мегаряне, все те, которые вели наиболее деятельные сношения с афинянами, немедленно тайно покинули город, зная, что они не безызвестны противникам. Остальные, устроив совещание с друзьями изгнанников, призвали назад граждан из Пег, {IV. 661.} дали друг другу великие клятвы не поминать зла и принять наилучшие для государства решения. Став должностными лицами, изгнанники произвели смотр оружия, отдельно расставили на далекое друг от друга расстояние лохи и выбрали около ста человек из числа своих врагов и лиц, казавшихся наиболее замешанными в сношениях с афинянами; потом они вынудили народное собрание открытой баллотировкой постановить решение об этих людях и в силу вынесенного обвинительного приговора перебили их, а в государстве установили строжайшую олигархию. Результаты того переворота, проведенного из-за партийных распрей ничтожнейшим числом лиц, оставались в силе в течение очень долгого времени.
В ту же летнюю кампанию, когда митиленяне, согласно задуманному плану, собирались укреплять Антандр, {IV. 522-3.} стратеги афинского флота, собиравшие дань, Демодок и Аристид, находясь в окрестностях Геллеспонта (третий товарищ их, Ламах, с десятью кораблями отправился на Понт {Эвксинский (Черное море).}), получили сведение о предстоящем укреплении этой местности. Они находили опасным, как бы тут не вышло того же, что было с Анеями, {III. 192. 322.} угрожавшими Самосу, и где утвердились самосские изгнанники, которые помогали пелопоннесскому флоту, посылая ему кормчих, тревожили находившихся в городе самиян и принимали у себя беглецов. Ввиду этого афинские стратеги собрали войско из союзников и отправились морем, одержали победу в сражении над митиленянами, вышедшими против них из Антандра, и снова овладели этим пунктом. Вскоре после этого Ламах вошел в Понт и, бросив якорь в Гераклеотиде, у устья реки Калета, потерял свои корабли, потому что полил дождь и внезапно набежал на них поток воды. Сам Ламах с войском прошел сухим путем через землю вифинских фракиян, живущих по ту сторону пролива в Азии, и прибыл в колонию мегарян Калхедон, лежащую у устья Понта.
В ту же летнюю кампанию афинский стратег Демосфен, тотчас после отступления из Мегариды, прибыл с сорока кораблями в Навпакт. Дело в том, что с ним и с Гиппократом некоторые беотяне в городах вели переговоры о беотийских делах, желая изменить их государственное устройство и обратить его в демократию. Под руководством главным образом фиванского изгнанника Птоиодора приняты были следующие меры. Несколько человек должны были выдать Сифы (Сифы лежат в Феспийской области, при море у Крисейского залива). Другие, из Орхомена, должны были предать Херонею, которая подчинена Орхомену, называвшемуся прежде Минийским, а теперь Беотийским. Наиболее деятельное участие в сношениях с афинянами принимали орхоменские изгнанники, которые нанимали людей на службу в Пелопоннесе. Херонея -- крайний пункт Беотии, на границе с фокидской Фанотидой. Некоторые фокидяне также участвовали в заговоре. Афиняне должны были занять Делий, святыню Аполлона, находящийся в Танагрской области и обращенный к Евбее. Все должно было быть совершено одновременно в назначенный день, чтобы не дать беотянам собраться всем вместе к Делию, но чтобы каждый из них был занят делами в собственном государстве. Если бы попытка удалась и Делий был укреплен, то заговорщики надеялись, что, коль скоро эти пункты будут в их власти, поля опустошены и каждый из них будет иметь помощь вблизи, положение дел не останется неизменным; хотя бы на этот раз и не удалось произвести какой-либо переворот в государственном строе отдельных государств Беотии, все-таки со временем, когда афиняне придут на помощь восставшим, силы же беотян будут раздроблены, все оборудуется надлежащим образом. Таков был подготовлявшийся план заговора. Сам Гиппократ должен был в благоприятный момент с войском из Афин идти войною на беотян. Демосфена он отправил вперед с сорока кораблями к Навпакту, чтобы в тех местах он набрал войско из акарнанов и прочих союзников и шел морем к Сифам, которые должны были быть взяты с помощью измены. {IV. 763.} Назначен был и день, когда следовало все разом привести в исполнение. По прибытии на место Демосфен узнал, что Эниады {I. 1133; II. 102.} вынуждены были всеми акарнанами примкнуть к афинскому союзу. Сам он поднял всех тамошних союзников и двинулся в поход сначала против Салинфия и агреев, {II. 1063-4. 1142.} привлекши их на свою сторону, Демосфен стал окончательно готовиться к походу на Сифы, когда это потребуется.
В ту же самую пору летней кампании Брасид с тысячею семьюстами гоплитов направился к Фракийскому побережью. По прибытии в Гераклею, что в Трахине, {III. 92.} он послал вперед вестника в Фарсал к сторонникам лакедемонян с просьбою проводить его и его войско. В Мелитею, что в Ахее, пришли Панер, Дор, Гипполохид, Торилай и Строфак, проксен халкидян. Затем Брасид продолжил путь. Его сопровождал в числе других фессалиян Никонид из Ларисы, приятель Пердикки. Нелегко было бы пройти через Фессалию, особенно с оружием в руках без проводника. Для всех безразлично эллинов проходящие по чужим землям без согласия их жителей люди возбуждают подозрение, фессалийский же народ искони был благорасположен к афинянам. Таким образом, если бы у фессалиян в их стране был исономический, а не династический строй, Брасид никогда не прошел бы дальше, потому что даже и во время этого похода против него вышли люди, иначе настроенные, нежели поименованные выше лица, и у реки Энипея мешали его переходу, заявив, что Брасид поступает вопреки праву, совершая переход без согласия общефессалийского союза. Но проводники возразили, что они не стали бы провожать Брасида наперекор воле союза, что он явился внезапно и они проводят его потому, что связаны с ним узами гостеприимства. Кроме того, сам Брасид заявлял, что он идет как друг фессалиян в их земли и воюет не с ними, а со своими врагами, афинянами; ему не известно, чтобы между фессалиянами и лакедемонянами существовала какая-либо вражда, которая мешала бы одному народу проходить через земли другого, да и теперь против их воли он не пойдет дальше, тем более что и не может пройти; однако он просит его не задерживать. Выслушав это, фессалияне удалились. Брасид же, по совету проводников, во избежание какого-либо более сильного противодействия, продолжал путь без всяких остановок ускоренным маршем. В тот день, как он вышел из Мелитеи, он прибыл в Фарсал и расположился лагерем подле реки Апидана, оттуда прошел в Факий, {Местоположение неизвестно.} а из Факия в Перребию. Отсюда уже фессалийские проводники возвратились назад, а перребы, подчиненные фессалиям, проводили Брасида до Дия, находившегося во владениях Пердикки. Дий -- городок, лежащий у подножия Олимпа в Македонии со стороны Фессалии. Таким образом, Брасид успел пройти через Фессалию прежде, чем кто-либо успел собраться задержать его, и пришел к Пердикке в Халкидику. Дело в том, что вследствие удач афинян жители Фракийского побережья и Пердикка, отложившиеся от них, {I. 58; IV. 7.} испугались и вызвали войско из Пелопоннеса. Халкидяне ждали, что афиняне прежде всего пойдут на них; призывали лакедемонян тайно и соседние с Халкидикою города, не отпавшие от афинян. Пердикка же, правда, не бывший открытым врагом афинян, опасался давних распрей с ними, {II. 992.} больше же всего он желал покорить своей власти Аррабея, царя линкестов. Неудачи, как раз в то время постигшие лакедемонян, облегчили для жителей Фракийского побережья и Пердикки возможность вызвать войско из Пелопоннеса. В самом деле, афиняне теснили Пелопоннес, а больше всего землю лакедемонян; последние надеялись, что они скорее всего отвлекут из Пелопоннеса афинян, если будут тревожить их со своей стороны и пошлют войско к союзникам их, тем более, что последние изъявляли готовность содержать войско лакедемонян и звали их с целью самим отложиться от афинян. Сверх того, лакедемонянам желательно было иметь предлог услать часть илотов, чтобы они не замыслили ввиду настоящего положения вещей вследствие потери Пилоса какого-либо переворота. Устрашаемые грубостью и многочисленностью илотов, они придумали следующее (всегда у лакедемонян большинство их мероприятий направлено было к ограждению от илотов): они объявили, чтобы выделены были все те илоты, которые изъявляют претензию на то, что они оказали лакедемонянам наибольшие услуги в военном деле, будто бы с целью даровать им свободу. Этим лакедемоняне искушали илотов, полагая, что из них все, считающие себя наиболее достойными освобождения, скорее всего способны осмелиться обратиться против них. Таким образом отделено было в первую очередь около двух тысяч человек. С венками на головах, как бы уже освобожденные, илоты эти обходили храмы, но вскоре после того исчезли, и никто не знал, какой конец постиг каждого из них. И теперь лакедемоняне охотно выслали с Брасидом семьсот гоплитов из илотов; прочих воинов он взял на жалованье из Пелопоннеса. Лакедемоняне сильно желали послать именно Брасида (хлопотали об этом и халкидяне): он слыл в Спарте за человека, смело идущего на все. Когда же он отправился, то оказался человеком очень ценным для лакедемонян. В самом деле, действуя справедливо и умеренно по отношению к городам, {На Фракийском побережье.} Брасид в это время отторгнул от афинян большую часть их, а другими местностями завладел при помощи измены. Благодаря этому лакедемоняне имели возможность, если бы желали заключить мир, что они и сделали, возвращать афинянам и получать от них обратно захваченные тою и другою стороною пункты; да и театр военных действий из Пелопоннеса переносился в другое место. Позже, в войну, следовавшую за сицилийским походом, нравственные качества и ум Брасида, обнаруженные им тогда {Во время фракийской экспедиции.} и ставшие известными одним {Халкидянам на Фракийском побережье.} по опыту, другим {Грекам на Ионийском побережье и на островах.} по слухам, больше всего настраивали афинских союзников в пользу лакедемонян. Брасид был первый лакедемонянин, который во время похода за пределы своей страны приобрел славу человека честного во всех отношениях, и там, где был, он вселял твердую надежду, что таковы же и прочие лакедемоняне.