Лишь только афиняне узнали о прибытии Брасида на Фракийское побережье, они объявили Пердикку врагом, считая его виновником появления Брасида, и с большею бдительностью следили за союзниками в тех местах. Между тем Пердикка немедленно соединил свои силы с войском Брасида и выступил в поход против соседа своего, Аррабея, сына Бромера, царя македонян линкестов. {II. 992.} Пердикка враждовал с ним и желал покорить его. Когда он со своим войском и войском Брасида находился у прохода в Линк, Брасид сказал, что ему желательно до начала военных действий отправиться сначала к Аррабею и, вступив с ним в переговоры, если можно, склонить его к союзу с лакедемонянами. Дело в том, что и Аррабей дал Брасиду знать через глашатая о своей готовности подчиниться третейскому суду Брасида. Кроме того, явившиеся вместе с глашатаем послы от халкидян советовали Брасиду не избавлять Пердикку от грозящих ему опасностей, чтобы он тем с большим вниманием относился к их делам. Почти в таком же смысле говорили и послы от Пердикки в Лакедемоне, именно, что он привлечет к союзу с лакедемонянами многие из соседних местностей. При таких обстоятельствах Брасид предпочитал уладить дело Аррабея беспристрастно. Пердикка возражал, что он призвал Брасида не как судью в его распрях, но чтобы тот сокрушил тех его врагов, которых он укажет ему сам, и что Брасид обидит его, если вступит в переговоры с Аррабеем, в то время как он, Пердикка, продовольствует половину войска Брасида. Однако Брасид, вопреки желанию Пердикки, рассорившись с ним, 6 вступил в переговоры с Аррабеем, был убежден его доводами и не вторгся в его землю, а отвел свое войско назад. Пердикка, считая себя обиженным, после этого стал давать третью часть провианта вместо половины.
В ту же летнюю кампанию, незадолго перед уборкой винограда, Брасид с халкидянами быстро выступил в поход против Аканфа, колонии Андроса. В среде жителей Аканфа, между теми, которые сообща с халкидянами призвали Брасида, и демократами начались раздоры, принимать ли его в город. Однако народ из опасения за плоды, которые были еще на полях, принял Брасида, вняв его убеждениям пропустить его одного и затем постановить решение, после того как его выслушают. Представ перед народом, Брасид (для лакедемонянина он был хороший оратор) произнес следующую речь.
"Аканфяне! Посылая меня и войско в поход, лакедемоняне подтверждают тем самым истинность нашего заявления о причине войны, сделанного еще в начале ее, именно, что мы будем воевать с афинянами за освобождение Эллады. Пусть никто не укоряет нас в том, что мы явились сюда поздно, что мы ошиблись в своем предположении, в основе которого было вести войну в Аттике, и в своей "надежде -- сокрушить афинян быстро, одними своими силами, не подвергая вас опасностям. Ведь теперь, когда представилась возможность, мы явились и при вашем содействии постараемся покорить афинян. Однако меня удивляет, что вы заперли передо мною ворота и недовольны моим прибытием. А мы, лакедемоняне, рассчитывали, что явимся к людям, которые еще до нашего фактического прибытия будут, по крайней мере, настроены как наши союзники, и что появление наше будет желанно для вас. Вот почему мы решились подвергнуться столь великой опасности совершить многодневный путь по чужой земле и приложить к тому всю нашу энергию. Но было бы ужасно, если у вас на уме что-либо иное, если вы будете противиться освобождению вас самих и прочих эллинов. Это было бы ужасно не только потому, что вы сами противодействуете, но и потому, что другие, к кому бы я ни пришел, будут присоединяться ко мне с меньшей охотой. Ведь они будут встревожены, если вы, к кому я прежде всего обратился, не приняли меня, вы, граждане значительного города, пользующиеся славою людей рассудительных. Объяснить им убедительно причину такого вашего отношения ко мне я буду не в состоянии, и они подумают, что я сулю не истинную свободу или что я явился к ним бессильный и не в состоянии защитить их от афинян в случае нападения последних. Между тем афиняне, несмотря на свое численное превосходство, не пожелали померяться силами с тем войском, которое у меня теперь, когда я явился на помощь к Нисее, {IV. 70--73.} и невероятно, чтобы они отрядили против вас морем такое войско, которое равнялось бы войску их, бывшему при Нисее. Сам я явился сюда не со злым умыслом, но для освобождения эллинов, и лакедемонское правительство я обязал величайшею клятвою, что все государства, какие будут привлечены мною в наш союз, останутся автономными. Явился я сюда не затем, чтобы приобрести союз ваш силою или обманом, напротив, чтобы подать помощь вам, порабощенным афинянами. Итак, прошу вас, оставьте вашу подозрительность в отношении меня, ибо я даю вам вернейшие ручательства, не считайте меня бессильным защитником, но смело присоединяйтесь ко мне. Если кто-нибудь лично за себя боится, как бы я ни передал города в управление нескольким лицам, и потому не имеет охоты присоединиться ко мне, пусть вполне мне доверится. Я пришел не за тем, чтобы принимать участие в борьбе партий, и, думаю, сулил бы вам сомнительную свободу, если бы, вопреки исконному государственному порядку, вздумал подчинять большинство меньшинству или, наоборот, меньшинство всем. {Т. е. олигархию демократии.} Подобная свобода была бы тягостнее иноземного ига, а мы, лакедемоняне, не получили бы в награду за свои труды благодарности, и вместо почета и славы нас бы скорее стали обвинять. Мы навлекли бы на себя те самые жалобы, из-за которых воюем с афинянами, и снискали бы себе ненависть в большей степени, чем те люди, которые не выставляют на вид своего благородства. Для людей, пользующихся выдающимся положением, до известной степени менее постыдно иметь притязания на чужое открытою силою, нежели под благовидным обманом; в первом случае действуют по праву силы, которую ниспослала судьба, во втором при помощи козней, изобретаемых низкою душою. Поэтому в делах, представляющих для нас большой интерес, мы действуем с большою осмотрительностью. После клятвы какое ручательство могло бы быть для вас надежнее того, которое дается людьми, поступающими согласно со своими словами и тем самым неизбежно внушающими представление, что и действия их будут полезны в той же мере, как они на это указывали?".
"Если в ответ на мои предложения вы укажете, что не в состоянии исполнить их, если, при всем благорасположении ко мне, вы пожелаете, во избежание вреда для себя, отклонить их, если вы скажете, что свобода представляется для вас небезопасной и что справедливо даровать ее тем, которые в силах ее принять, и несправедливо навязывать ее кому-либо против его желания, то я призову в свидетели богов и туземных героев, что я пришел сюда ради вашего блага, но не убедил вас, и тогда опустошу вашу землю и постараюсь покорить вас силою. После этого я не буду считать себя действующим несправедливо; напротив, в свое оправдание я буду иметь еще два настоятельных довода: во-первых, в отношении к лакедемонянам, чтобы вы, если не присоединитесь к нам, при всем вашем благорасположении, не вредили им деньгами, которые взимают с вас афиняне; во-вторых, в отношении эллинов, чтобы вы не были для них помехою в деле освобождения от рабства. Иначе действия наши были бы несправедливы. Ведь мы, лакедемоняне, не обязаны освобождать тех, кто не желает свободы, разве в том только случае, когда того требует общее благо. С другой стороны, мы не стремимся к владычеству; напротив, мы прилагаем старание положить конец владычеству других, и мы были бы неправы по отношению к большинству эллинов, если бы, желая доставить всем автономию, оставили без внимания ваше противодействие. Принимайте же ввиду этого благое решение, постарайтесь занять среди эллинов первое место в стремлении к свободе и стяжать себе вечную славу. Тогда и ваше достояние не пострадает, {Имеется в виду опустошение полей аканфян, которым грозит Брасид.} и государству в его совокупности вы доставите прекраснейшее имя".
Вот что сказал Брасид. Жители Аканфа сначала много говорили за 88 и против допущения его в город и потом решили вопрос тайною подачей голосов. Под влиянием увлекательной речи Брасида и из страха за полевые плоды большинство решило отложиться от афинян. Взяв с Брасида ту клятву, с которою отправило его в поход лакедемонское правительство, именно, что все союзники, которых он приобретет, сохранят свою автономию, жители Аканфа приняли войско Брасида. Вскоре после этого отложился также Стагир, колония Андроса. Таковы события этой летней кампании.
В начале следующей зимней кампании некоторые города беотян должны были передаться афинским стратегам Гиппократу и Демосфену, для чего последнему следовало идти со своими кораблями к Сифам, а Гиппократу к Делию. {IV. 76.} Вследствие происшедшей ошибки в расчете дней, когда обоим стратегам надлежало выступить в поход, Демосфен, имевший на своих кораблях акарнанов и многих других союзников из тамошних местностей, подошел к Сифам преждевременно и ничего не сделал. Дело в том, что заговор был открыт фокидянином из Фанотея Никомахом, который дал знать об этом лакедемонянам, а те беотянам. Все беотяне явились на помощь к Сифам (Гиппократа не было еще на суше, и он не тревожил их) и успели раньше занять Сифы и Херонею. Узнав о неудаче, заговорщики не произвели никаких изменений в городах. Между тем Гиппократ, призвавший к оружию всех афинян, как граждан, так и метеков, а равно всех чужеземцев, какие были в городе, опоздал к Делию: в то время беотяне уже отступили от Сиф. Гиппократ расположился лагерем и занялся укреплением Делия следующим способом. Кругом священного участка и храма вырыт был ров; выбрасываемая из него земля образовала служившую укреплением насыпь; вдоль насыпи вбили колья, нарезали виноградных лоз в окрестностях священного участка и переплетали ими палисад, вкладывали туда также камни и кирпичи, которые брали из близлежащих разрушенных зданий, вообще всеми способами поднимали укрепление. Потом в удобных для того пунктах, там, где не было никаких храмовых построек, -- портик, который был здесь, обрушился, -- поставили деревянные башни. Приступили афиняне к этой работе на третий день по выходе из дому, работали в этот день, а также в четвертый и пятый до обеденной поры. Затем, когда большая часть работы была окончена, войско отступило от Делия и прошло на пути домой стадий десять, {Более 1 1/2 версты.} причем одни, большею частью легковооруженные, разошлись немедленно, а гоплиты в боевом порядке остановились и не двигались дальше. Гиппократ некоторое время оставался еще на месте, занятый устройством постов и работами по укреплению, чтобы довести их, как требовалось, до конца. В эти дни беотяне собирались к Танагре. Когда явились войска от всех государств {Беотийских.} и узнали, что афиняне отступили домой, все беотархи, их одиннадцать, не соглашались давать битву, коль скоро афинян нет больше в Беотии (они находились почти на границе Оропии, {Т. е. земли города Оропа, принадлежавшего тогда Афинам. II. 32.} когда расположились лагерем). Только Пагонд, сын Эолада, который был беотархом Фив вместе с Арианфидом, сыном Лисимахида, и в то время командовал войском, желал дать битву. Он полагал, что лучше пойти на риск, вызывал лох за лохом, чтобы не все воины разом оставляли свои посты, и следующею речью старался убедить беотян сделать нападение на афинян и сразиться с ними.
"Никому из нас, начальников, беотяне, не должно бы и на мысль приходить, что не следует вступать в сражение с афинянами, коль скоро, будто бы, мы уже не настигнем их в Беотии. Ведь они собираются разорить Беотию, явившись из пограничной страны и соорудив здесь укрепление. Поэтому они бесспорно враги наши и там, где мы настигли бы их, и там, откуда они пришли и учинили неприязненные действия. Если кто-либо и находил прежде, что для нас безопаснее не давать битвы, то теперь он должен изменить свое мнение. Тем, кто подвергается нападению со стороны другого, предусмотрительность не дозволяет раздумывать о защите собственной земли столь же долго, как в том случае, когда, обладая своим достоянием и стремясь приумножить его, по доброй воле сам нападаешь на другого. Вам искони одинаково свойственно отражать нападение иноплеменного войска и на своей земле, и на чужой; тем более подобает отражать афинян, которые к тому же живут на границе с нами. По отношению к соседям готовность померяться силами обеспечивает всем свободу; это относится в особенности к афинянам, которые пытаются поработить себе не только близкие, но и далекие народы. Как же тут не бороться с ними до последнего изнеможения? Состояние, в каком находятся жители противолежащей Евбеи и большей части остальной Эллады, служит для нас примером. Разве не известно, что везде соседи борются за границы своих владений? А у нас в случае поражения была бы установлена одна непререкаемая граница, именно: вторгшись в нашу землю, афиняне силою завладеют ею. Вот насколько соседство их опаснее всякого другого! Кроме того, обыкновенно те, кто уверен в своей силе и нападает, как теперь афиняне, на своих соседей, идут бесстрашнее на народ, пребывающий в бездействии и защищающийся только на собственной земле; напротив, они имеют меньше охоты сдерживать тот народ, который встречает их за пределами своей страны и при благоприятных обстоятельствах сам начинает военные действия. Подтверждение этого мы видим на самих же афинянах: разбив их при Коронее {I. 1132.} в то время, когда вследствие наших междоусобиц они завладели нашей землей, мы доставили Беотии полное спокойствие по настоящее время. Вспомним это, и пусть старшие из нас покажут себя на деле такими, какими они были прежде, а младшие как дети отцов, оказавшихся тогда доблестными, пусть стараются не посрамить унаследованной ими доблести. Доверившись, что за нас будет божество, святынею которого афиняне, беззаконно укрепив ее, {Ср.: IV. 90.} теперь пользуются, полагаясь на жертвенные знамения, оказывающиеся благоприятными для нас, мы должны идти на врагов и показать, что достигнуть цели своих стремлений они могут нападением на других, которые не умеют отражать врага, но что они не уйдут назад без борьбы от такого народа, который считает долгом чести всегда бороться за свободу своей земли и не порабощать несправедливо чужой".
Обратившись с таким увещанием к беотянам, Пагонд убедил их идти на афинян. Поспешно он вызвал войско {Из области Танагры: IV. 91.} и повел его на них, потому что была уже поздняя пора дня. Приблизившись к афинскому войску, Пагонд расположился на таком месте, откуда благодаря разделявшему их холму неприятели не видели друг друга, выстроил воинов в боевой порядок и стал готовиться к битве. Когда Гиппократу, находившемуся еще подле Делия, дано было знать о наступлении беотян, он послал войску приказ строиться к бою, а немного спустя прибыл и сам. Подле Делия он оставил около трехсот человек конницы с тем, чтобы они и служили гарнизоном на случай могущего быть нападения, и могли, выждав удобный момент, неожиданно с тыла напасть на беотян во время битвы. Для отражения неприятельской конницы беотяне выставили свой отряд и, когда все приведено было в порядок, появились на вершине холма и выстроились, как они и намеревались, в боевой порядок. У них было около семи тысяч гоплитов, больше десяти тысяч легковооруженных, тысяча конных воинов и пятьсот пелтастов. Правое крыло занимали фивяне и подчиненные им союзники, {Жители небольших окрестных местностей.} центр -- галиартяне, коронеяне, копейцы и прочие, обитавшие в окрестностях озера, {Копаидского.} левое крыло -- феспияне, танагряне и орхоменцы. Конница и легковооруженные размещены были на обоих флангах. Фивяне выстроились по двадцати пяти человек вглубь, а остальные как попало. Таковы были силы, и так они были распределены у беотян. У афинян все тяжеловооруженное войско, по численности равное неприятельскому, выстроилось по восьми человек вглубь, конница же поставлена была на обоих флангах. Правильно вооруженного легкого войска тогда не было, как и вообще его не было в Афинах. Те же легковооруженные воины, которые участвовали в походе, хотя по числу и значительно превосходили неприятельских легковооруженных, но многие из них следовали за войском без вооружения, потому что в легковооруженные отряды набирались все, способные носить оружие, будь это горожане и находившиеся в городе иноземцы; в деле, однако, участвовало их немного, потому что раньше они уже ушли домой. {IV. 904.} Неприятели построились в боевой порядок и уже намерены были вступить в битву, когда стратег Гиппократ, обходя ряды афинян, ободрял их такими словами.
"Увещание мое, афиняне, будет кратко, но, будучи обращено к людям храбрым, оно может произвести не менее сильное действие; это будет скорее напоминание, нежели внушение. Пусть не подумает кто из вас, будто мы поступаем несправедливо, на чужой земле подвергая себя столь грозной опасности: на самом деле, в земле беотян нам предстоит борьба за нашу землю. И если победу одержим мы, то пелопоннесцы без содействия беотийской конницы никогда больше не вторгнутся в вашу страну. Этой одной битвой вы приобретете Беотию и прочнее обеспечите свободу вашей родины. Итак, идите на врагов достойно вашего государства, которым каждый из вас гордится, что оно, ваша родина, -- первое государство Эллады, достойно отцов ваших, которые с Миронидом во главе победили беотян в бою при Энофитах и некогда овладели Беотией {I. 1083.}".
С таким ободрительным увещанием Гиппократ обошел только половину войска. Он не успел пройти дальше, как беотяне, которых торопливо ободрял в то же время Пагонд, запели пеан и ударили на неприятеля с холма. Афиняне бросились на них и на бегу сразились с врагом. Стоявшие на краю флангов отряды обоих войск не вступили в битву, так как для них служило препятствием одно и то же: их удерживали потоки воды. Прочие части войск бились с ожесточением, и щиты сражающихся ударялись один о другой. Левое крыло беотян и часть их войска, стоявшая до центра, уступали афинянам, которые в этом месте теснили в числе прочих особенно феспиян. Дело в том, что, когда стоявшие подле феспиян войска уже отступили, феспияне были окружены тесным кольцом. При этом те из них, которые пали, были изрублены во время схватки; впрочем, и некоторые афиняне, приведенные в замешательство при оцеплении неприятеля, не узнавали своих и избивали друг друга. Таким образом, на этой стороне войско беотян подавалось назад и бежало к тем частям, которые выдерживали сражение. Но правое крыло, на котором стояли фивяне, имело перевес над афинянами и, принудив их к отступлению, сначала наступало медленно. И вот Пагонд из скрытого пункта послал в обход холма два отряда конницы туда, где терпело левое крыло беотян. Одерживающее победу крыло афинян при внезапном появлении конницы пришло в ужас, полагая, что нападает новое войско. Оба эти обстоятельства, и появление конницы, и преследование фивян, разрывавших ряды афинян, заставили обратиться в бегство все афинское войско. Одни из афинян бросились к Делию и к морскому берегу, другие -- по направлению к Оропу, часть -- к горе Парнефу, иные рассеялись в разные стороны, где кто надеялся найти спасение. Беотяне, в особенности конница их, преследовали и убивали афинян; помогали им локры, подоспевшие на помощь немедленно после того, как афиняне обращены были в бегство. Наступившая ночь задержала битву, и главной массе бегущих легче было спасаться. На следующий день афиняне из Оропа и Делия, где они оставили гарнизон и которые все еще были в их руках, морем переправились домой. Беотяне водрузили трофей, собрали своих убитых, сняли вооружение с неприятельских трупов, оставили стражу, а затем отступили к Танагре и стали замышлять напасть на Делий. Глашатай, посланный афинянами для получения убитых, встретился на пути с беотийским глашатаем; последний предложил ему повернуть назад, говоря, что афинский глашатай ничего не добьется, пока сам он не возвратится к беотянам. Явившись к афинянам, глашатай, по поручению беотян, объявил, что афиняне поступили не по праву, нарушив порядки эллинов. Дело в том, что для всех установлено при вступлении во владения друг друга не касаться находящихся там святынь; между тем афиняне укрепили Делий и поместились в нем, совершая там все то, что люди делают на мирской земле, -- черпали и носили воду, неприкосновенную для беотян, которою они пользовались как святою водою, только для священнодействий. Поэтому за божество и за себя беотяне требуют от афинян, призывая общие божества и Аполлона, покинуть святыню и унести с собою все, им принадлежащее. После этих слов беотийского глашатая афиняне отправили к беотянам своего глашатая с ответом, что они вовсе не поступили вопреки праву по отношению к святыне и по своей воле не будут причинять ей вреда и впредь: с самого начала они вступили в святыню не ради этого, а скорее для того, чтобы оттуда защищаться от обидчиков. У эллинов существует обычай, продолжали афиняне, в силу которого тот, кто овладевает какой-либо землей, большой ли, или малой, становится всегда обладателем святынь этой земли и наблюдает, чтобы, по мере возможности, культ в них отправлялся по прежним обычным правилам. Ведь так же поступали и беотяне, и большая часть остальных эллинов, все те, которые силою изгнали туземцев и занимают землю их: вначале они совершили нападение на святыни, как чужие им, а теперь владеют ими, как собственными. Точно так же и они, афиняне, если бы имели возможность завладеть землею беотян на большем пространстве, удерживали бы ее за собою; и теперь они добровольно не уйдут из той части Беотии, которую занимают и считают своею. Наконец, что касается воды, они пользовались ею в силу необходимости и сами не позволили бы себе такой дерзости, если бы беотяне первые не напали на их землю и не вынудили их в целях самозащиты пользоваться этой водой. Когда людей застигают война и опасность, естественно, всякого рода их поступки, даже и в глазах божества, заслуживают некоторого извинения. Ведь алтари служат убежищем для невольных грешников, и нарушителями закона именуются люди, впадающие в преступление без нужды, а не те, которые отваживаются на что-либо под влиянием несчастия. Беотяне, требуя выдачи убитых афинян в обмен за святыни, гораздо более поступают неблагочестиво, нежели афиняне, когда они отказываются получить за святыню то, что подлежит такому обмену. Глашатаю своему афиняне велели сказать решительно, что они желают собрать своих убитых по договору, следуя заветам отцов, а не за то, что они удалятся из земли беотян, так как они находятся уже не на их земле, а на своей, приобретенной оружием. Беотяне отвечали, что если афиняне {Находящиеся в Делии.} -- в Беотии, то они должны уйти из их, беотян, земли и унести с собою то, что принадлежит им; если же они находятся на своей, афинской, земле, то сами должны знать, что нужно делать. Этим беотяне хотели сказать, что Оропия, где лежали убитые (битва произошла на границе), принадлежит как подвластная область афинянам, однако они не могут силою завладеть убитыми, принадлежащими беотянам; с другой стороны, они, разумеется, не стали бы заключать договора относительно земли, принадлежащей афинянам. А что касается беотийской земли, то они считали бы приличным ответить, что "афиняне с удалением из нее могут получить, что требуют". Выслушав это, афинский глашатай удалился ни с чем. Тотчас после этого беотяне призвали с побережья Мелийского залива метателей копий и пращников. После сражения на помощь к ним явились две тысячи коринфских гоплитов, а также пелопоннесский гарнизон, вышедший из Нисеи вместе с мегарянами. {IV. 693. 701.} С ними беотяне пошли на Делий и атаковали укрепление. Они пробовали взять его различными средствами, даже подвезли к укреплению боевую машину такого устройства (с ее-то помощью они и взяли укрепление): распилили большое бревно пополам, все его выдолбили и снова тщательно сложили обе части наподобие трубки; к концу бревна прикрепили на цепях котел; от бревна спускалась в котел железная выдувальная трубка; большая часть бревна также обита была железом. Издали подвезли эту машину на повозках к той части стены, которая главным образом состояла из брусьев и виноградной лозы. {IV. 902.} Когда машина была вблизи стены, беотяне приспособили большие раздувальные мехи к тому концу бревна, который был на их стороне, и надували их. Воздух проходил через закрытое пространство в котел, наполненный горящими углями, серою и смолою, и производил большое пламя, от которого и загорелась стена, так что не осталось на ней никого больше: все бросили ее и бежали, и таким образом укрепление было взято. Из гарнизона одни были убиты, а двести человек взяты в плен; остальная масса взошла на корабли и возвратилась домой. По взятии Делия на семнадцатый день после битвы от афинян немного спустя снова явился глашатай, ничего не знавший о случившемся, и просил выдать убитых. На этот раз беотяне не дали такого ответа, как прежде, и выдали трупы. В битве пало беотян немного меньше пятисот человек, а афинян немного меньше тысячи, в том числе и стратег Гиппократ; много пало легковооруженных и обозных воинов.