В те же дни, когда лакедемоняне и афиняне заключали договор, Скиона, город на Паллене, отложилась от афинян и перешла на сторону Брасида. Скионяне утверждают, что они происходят из Пеллены пелопоннесской, {II. 92.} что первые из них {Т. е. основатели Скионы.} на пути из-под Трои были занесены в эту местность бурей, застигнувшей ахеян, и поселились там. Когда скионяне отложились, Брасид ночью переправился в Скиону; {Из Тороны. IV. 1102.} впереди его шла дружественная триера, а сам Брасид следовал за нею издали на небольшом судне: триера должна была защитить его, если бы пришлось встретиться с каким-нибудь большим судном, нежели было судно Брасида. В случае встречи с другой неприятельской триерой, последняя, по предположению Брасида, бросилась бы не на меньшее судно, а на корабль, и сам он тем временем мог бы спастись. После переправы Брасид созвал скионян и говорил им то же, что в Аканфе и Тороне, {IV. 86-87. 114.} добавив, что они, скионяне, достойны величайшей похвалы: будучи отрезаны на перешейке Паллены афинянами, занимавшими Потидею, являясь не более, как островитянами, они, по собственному побуждению, пошли навстречу свободе и не стали, подобно трусам, дожидаться, что к ним в силу необходимости придет несомненно принадлежащее им благо. {Т. е. свобода.} Этим они показали, говорил Брасид, свою способность и при других обстоятельствах выдержать мужественно величайшие испытания; если он устроит дела так, как предполагает, то будет считать скионян за истинно надежнейших друзей лакедемонян и окажет им всяческое внимание, Воодушевившись этою речью и одинаково ободрившись, все скионяне, даже те, которые ранее не сочувствовали тому, что происходит, решили энергично вести войну. Брасида они приняли во всех отношениях прекрасно: как освободитель Эллады, он, по постановлению народа, увенчан был золотым венком, а отдельные граждане от себя украшали его тениями и посвящали ему, как борцу на общественных играх, начатки плодов земных. На то время Брасид {В Торону.} оставил в городе незначительный гарнизон и возвратился назад. Немного спустя он переправил в Скиону более многочисленное войско, желая попытаться овладеть Мендою и Потидеей. Брасид рассчитывал, что афиняне явятся к Скионе на помощь как к острову и хотел предупредить их; в то же время и завел сношения с Мендою и Потидеей, чтобы овладеть ими при помощи измены. В то время как Брасид собирался напасть на эти города, к нему прибыли на триере лица, ходившие по городам с известием о перемирии, -- от афинян Аристоним, от лакедемонян Афиней. Тогда войско Брасида возвратилось назад в Торону, а послы объявили Брасиду о договоре; последний был принят к исполнению всеми союзниками лакедемонян на Фракийском побережье. Со всеми городами Аристоним соглашался заключить договор; что же касается скионян, то он рассчитал, что они отложились несколько дней спустя по заключении договора, а потому объявил, что их не включат в него. Брасид настойчиво возражал, что Скиона отложилась раньше, и не покидал города. Когда Аристоним дал знать об этом в Афины, афиняне тотчас готовы были идти войною на Скиону. Но лакедемоняне отправили к ним посольство с заявлением, что таким способом действия они нарушат договор, и, полагаясь на Брасида, оставляли город за собою, изъявляя готовность решить спор судом. Афиняне, однако, не желали подвергаться риску суда, но решили возможно скорее выступить в поход, будучи раздражены, что даже жители островов осмеливаются уже отлагаться, рассчитывая на бесполезное для них могущество лакедемонян на суше. По правде, восстание Скионы скорее подходило к тому, что утверждали афиняне, так как она отложилась два дня спустя по заключении договора. Следуя совету Клеона, афиняне тотчас постановили взять Скиону, перебить ее жителей и стали готовиться к этому, отложив все прочие предприятия.
Тем временем отпала от афинян Менда, город на Паллене, колония эретриян. Брасид принял мендян, считая себя вправе поступить таким образом -- город во время перемирия открыто перешел на его сторону -- потому, что он сам упрекал афинян в нарушении некоторых условий договора. Вследствие этого и жители Менды стали тем смелее, что видели решимость Брасида и, имея перед собою пример Скионы, надеялись, что он не выдаст их. Кроме того, сторонники Брасида, хотя их было и немного, все еще не желали покидать того дела, которое в то время они собирались привести к концу; они боялись за себя в случае обнаружения заговора, а потому вынудили большинство граждан принять решение, противное их настроению. Афиняне, немедленно узнав об этом, были раздражены еще больше и готовились к походу на оба города. В ожидании нападения афинян Брасид удалил детей и женщин скионян и мендян в Олинф на Халкидике и отправил к ним пятьсот гоплитов из пелопоннесцев и триста пелтастов из халкидян под общим начальством Полидамида. Жители Скионы и Менды, в ожидании скорого появления афинян, сообща принимали меры к обороне.
В это время Брасид и Пердикка вместе совершили вторичный поход против Аррабея {IV. 83.} в Линк. Пердикка вел за собою войска подвластных ему македонян, а также гоплитов из эллинов, живущих в Македонии; Брасид кроме остававшихся у него пелопоннесцев взял с собою халкидян, аканфян и все, что доставили прочие города по мере своих сил. Всех гоплитов из эллинов было около трех тысяч человек; за ними следовала македонская и халкидская конница, всего почти тысяча воинов, и другая большая толпа варваров. Вторгшись во владения Аррабея, они нашли, что против них расположились лагерем линкесты, а потому и сами разбили лагерь. Пехота линкестов и Брасида занимала холмы, а посредине лежала равнина. Конные воины линкестов и Брасида спустились на равнину и на первых порах начали битву; потом, когда гоплиты линкестов первые продвинулись вперед с холма вместе с конницею и готовы были вступить в бой, Брасид и Пердикка также выступили против них: начали сражение, обратили линкестов в бегство и многих перебили, остальные разбежались на высоты и там держались спокойно. После этого победители водрузили трофей и дня два-три оставались на месте в ожидании иллириян, {I. 241.} которые к этому времени должны были явиться по найму к Пердикке. Потом Пердикка желал идти дальше на селения Аррабея и не сидеть на одном месте. Брасид, озабоченный положением Менды, опасаясь, как бы город не пострадал в чем-нибудь от афинян в том случае, если они подоспеют раньше со своими кораблями, не имел охоты продолжать путь, тем более, что и иллирияне не являлись, но предпочитал отступить. Пока шли пререкания между Пердиккою и Брасидом, получено было известие, что и иллирияне изменили Пердикке и встали на сторону Аррабея. Вследствие этого и Пердикка и Брасид из страха перед иллириянами, воинственным народом, решили отступить; но из-за возникших раздоров совсем не было определено, когда нужно двигаться в путь. Когда настала ночь, македоняне и масса варваров вдруг были объяты ужасом -- обыкновенно паника нападает на огромные войска без явных поводов. Они вообразили, будто неприятель наступает в гораздо большем числе, чем то было в действительности, и что он вот-вот явится. Поэтому внезапно они обратились в бегство и направились восвояси. Пердикка сначала не замечал этого, а когда узнал, то вынужден был уйти, прежде чем успел повидаться с Брасидом (лагери их были далеко один от другого). На заре Брасид, заметив, что македоняне ушли вперед, а иллирияне и Аррабей собираются перейти в наступление, собрал своих гоплитов, выстроил их в каре, легковооруженных поставил в середину и стал обдумывать план отступления. На случай нападения врагов в том или другом месте он выстроил в боевой порядок самых молодых воинов для набегов на врага впереди боевой линии, а сам с тремястами отборных воинов собирался отступать позади всех, решившись отражать тех неприятелей, которые первые нападут на него. Прежде чем враги приблизились, Брасид второпях обратился к своим воинам со следующим увещанием.
"Пелопоннесцы, если бы я не подозревал вашего опасения из-за того, что вы остались в одиночестве и что против вас идут в большом числе варвары, то к увещанию я не присоединил бы наставления. Но теперь, ввиду того, что наши {Союзники.} покинули нас, что против нас стоят многочисленные враги, я постараюсь кратким напоминанием и увещанием убедить вас в самом важном. Ведь вам надлежит быть доблестными в бою по врожденной храбрости, а не в зависимости от того, есть ли у вас всякий раз союзники. Вы не должны страшиться никакого количества врагов, вы, которые явились из государств не с таким строем, где многие господствуют над немногими, {Т. е. не из демократических государств.} но из таких, где, скорее, меньшинство господствует над большинством; {Т. е. на олигархических.} да и господство вы приобрели ни чем иным, как победоносными битвами. Что касается варваров, которых по неопытности вы боитесь, то после сражений, какие вы имели раньше с варварами македонскими, {IV. 1243.} следует знать, что они не будут страшными: так я заключаю по собственному предположению и по рассказам других. Во всех случаях, когда под кажущейся силою скрывается действительная слабость врагов, предварительно полученные истинные сведения усиливают бодрость духа у отражающих; между тем на тех, у кого действительно есть мужество, можно нападать с большей смелостью в том случае, когда их и не знаешь предварительно. Для неопытных варвары страшны своими сборами в битву; и в самом деле, многочисленность их грозна на вид, их громкие крики невыносимы и пустое бряцание оружием производит впечатление чего-то угрожающего. Но не таковы они, когда им приходится сражаться с людьми, выдерживающими все это; ведь варвары не строятся в порядок и не стыдятся покинуть ту или иную позицию под натиском; бегство и движение вперед у них одинаково славны, а потому и самое мужество варваров остается недоказанным. К тому же произвольный способ сражения их весьма легко может доставить благовидный предлог к спасению бегством. Более надежным считают они запугивать вас, но самим не рисковать и не вступать в битву: иначе они предпочитали бы битву запугиванию. Вообще вы ясно видите, что все эти предварительные ужасы со стороны варваров на самом деле ничтожны и поражают только зрение и слух. Если вы выдержите натиск и затем своевременно будете отступать, соблюдая строй и дисциплину, то вскоре достигнете безопасного пункта и впредь будете знать, что для войска, устоявшего против первого натиска, подобного рода сброд проявляет свою храбрость лишь угрозами издалека, своими приготовлениями. А если кто уступит варварам, они, находясь сами в безопасном положении, проявят мужество в быстром преследовании по пятам".
Сделав такое увещание, Брасид с войском начал отступать. При виде этого варвары с громким криком и шумом бросились на пелопоннесцев, решив, что Брасид убегает, и надеясь настигнуть и истребить его войско. Но при всяком нападении варвары встречали отпор со стороны выстроенных впереди, и сам Брасид с отборными воинами сдерживал натиск, так что против первого набега пелопоннесцы сверх ожидания устояли. Они выдерживали и отражали и последующие нападения; когда же варвары оставались в бездействии, пелопоннесцы продолжали отступать. Тогда большинство варваров на открытом месте перестало преследовать эллинов с Брасидом во главе; небольшой отряд они оставили для того, чтобы следовать за пелопоннесцами и нападать на них, а прочие беглым маршем устремились на бегущих македонян, убивали всех, кого настигали, и успели раньше занять узкий проход между двумя холмами, ведущий в землю Аррабея. Они знали, что другого пути для отступления у Брасида нет. Когда Брасид приближался к этой уже непроходимой части дороги, варвары расположились в круг, чтобы запереть его. Заметив это, Брасид приказал тремстам своих воинов бежать с возможною для каждого быстротою и без соблюдения строя к тому холму, занятие которого казалось более легким Брасиду, и попытаться вытеснить с него взобравшихся уже туда варваров прежде, чем подойдет неприятель в большем числе для оцепления пелопоннесцев. Воины Брасида бросились на холм и одержали победу над варварами, стоявшими на холме; тогда легче стало подойти к холму и большинству эллинского войска. Дело в том, что, когда варвары в этом месте, с возвышенного пункта, устремились в бегство, остальные варвары испугались и не преследовали пелопоннесцев дальше, предполагая, что враг уже на границе и вне опасности. Заняв высоты, Брасид продолжал путь с большею безопасностью и в тот же день прибыл прежде всего к Арнисе во владениях Пердикки. Воины Брасида раздражены были тем, что македоняне ушли вперед, а потому, когда по дороге попадались им запряженные в повозки волы или какая-нибудь упавшая поклажа, что было неизбежно при ночном отступлении, вызванном страхом, распрягали быков, убивали их, а вещи брали себе. С этого времени впервые Пердикка признал Брасида врагом и впредь питал к пелопоннесцам несвойственную ему из-за его отношений к афинянам {Которых он до того времени ненавидел.} вражду. Вынуждаемый тяжелыми обстоятельствами разорвать прежние отношения с пелопоннесцами, он стал хлопотать о том, как бы поскорее вступить с афинянами в соглашение, а от пелопоннесцев избавиться.
Удалившись из Македонии в Торону, Брасид нашел, что афиняне заняли уже Менду. {IV. 123.} Во время пребывания в Тороне в бездействии он решил, что более не в силах перейти на Паллену и помочь Менде, а потому охранял Торону. Около того же времени, как происходили эти события в Линке, {IV. 832.} афиняне отправились морем, к чему они готовились, против Менды и Скионы с пятьюдесятью кораблями. В составе флота было десять хиосских кораблей, тысяча афинских гоплитов, шестьсот стрелков, тысяча наемных фракиян и других пелтастов из среды тамошних союзников. Стратегами были Никий, сын Никерата, и Никострат, сын Диитрефа. Выйдя из Потидеи на кораблях и пристав к Посидонию, афиняне направились против Менды. Мендяне, триста явившихся на помощь скионян, вспомогательное войско пелопоннесцев, всего семьсот гоплитов с начальником Полидамидом, {IV. 1234.} находились в это время в лагере за городом на укрепленном холме. Никий со ста двадцатью легковооруженными из мефонян, с шестьюдесятью отборными афинскими гоплитами и со всеми стрелками пытался подойти к ним по какой-то тропинке на холме, но люди из его отряда были ранены неприятелями, и потому Никий не мог пробиться. Никострат со всем остальным войском подходил к труднодоступному холму другим, более длинным, путем, но ряды его были окончательно расстроены, и все войско афинян едва не потерпело поражения. Так как мендяне и союзники не сдались в этот же день, то афиняне отступили и разбили лагерь, а мендяне с наступлением ночи возвратились в город. На следующий день афиняне, проплыв со стороны Скионы, {Т. е. с южной стороны.} взяли предместье и целый день опустошали поля, причем никто не выходил против них (в городе происходили какие-то междоусобицы). В ближайшую ночь триста скионян возвратились домой. На следующий день Никий с половиною войска дошел до границ Скионы и стал опустошать ее поля; в то же время Никострат с остальным войском расположился лагерем подле города близ верхних ворот, ведущих к Потидее. {Т. е. с северной стороны.} В этом месте внутри укреплений лежало вооружение мендян и вспомогательного войска. Поэтому Полидамид выстроил воинов в боевой порядок и убеждал мендян сделать вылазку. Кто-то из демократической партии вследствие происходившей междоусобной борьбы в городе возразил ему, что он не примет участия в вылазке и что нет нужды воевать. В то время, когда он возражал и сильно волновался, Полидамид схватил его за руку. Демократы тотчас взялись за оружие и, разъяренные, бросились на пелопоннесцев и на своих граждан, вместе с пелопоннесцами действовавших против демократов. Последние напали на них и принудили к отступлению, так как пелопоннесцы испуганы были как внезапным сражением, так и тем, что для афинян открыты были ворота. Пелопоннесцы вообразили, будто нападение сделано было по какому-то предварительному уговору. Все те из них, которые не были истреблены тут же, бежали в акрополь, занимаемый ими и прежде. Тем временем Никий возвратился и был уже у Менды; афиняне ворвались в город со всем войском, и, так как ворота в него не были открыты им по уговору, разграбили город, как взятый силою; стратеги лишь с трудом удержали воинов, чтобы они не избивали и жителей. После этого афиняне предложили жителям Менды ввести у себя тот государственный строй, к какому они привыкли, {Т. е. демократический.} и собственным судом самим судить тех лиц, которые, по их убеждению, были виновниками отпадения. Находившихся в акрополе они заперли с помощью стены, которую с обеих сторон провели к морю, и поставили там гарнизон. Завладев Мендою, афиняне пошли на Скиону. Против них вышли скионяне и пелопоннесцы {V. 1234.} и утвердились на сильном холме пред городом; если неприятели не овладеют им, рассуждали скионяне, то город не будет и оцеплен укреплениями. Афиняне атаковали холм с ожесточением, в сражении отбили находившееся на холме войско, разбили лагерь и, водрузив трофей, готовились к оцеплению города укреплениями. Когда немного спустя они уже принялись за работу, осажденный в мендском акрополе вспомогательный отряд пробился вдоль моря через стражу и ночью прошел к Скионе; большая часть этого отряда пробежала через лагерь у Скионы и вступила в город.
В то же время как вокруг Скионы возводились укрепления, Пердикка отправил глашатая к афинским стратегам и вступил в соглашение с афинянами. Он питал вражду к Брасиду за отступление его из Линка {Ср.: IV. 1285.} и немедленно после того начал переговоры с афинянами. Как раз в это время лакедемонянин Исхагор собирался идти сухим путем с войском к Брасиду. Пердикка, с одной стороны, по требованию Никия дать в силу заключенного договора ясное доказательство своей преданности афинянам, а с другой -- потому что не желал более появления пелопоннесцев в своих владениях, склонил на свою сторону фессалийских друзей (он всегда пользовался услугами влиятельнейших лиц в Фессалии {Ср.: IV. 782.}) и помешал военному предприятию пелопоннесцев и переходу их войска через Фессалию. Исхагор, Аминий и Аристей одни прибыли к Брасиду, будучи посланы лакедемонянами для наблюдения за положением дел. Они взяли с собою из Спарты, вопреки обычаю, несколько молодых людей, чтобы назначить их правителями городов и не доверять управления кому попало. Клеарида, сына Клеонима, Брасид назначил правителем в Амфиполе, а Пасителида, сына Гегесандра, -- в Тороне.
В ту же летнюю кампанию фивяне срыли стены Феспий, обвинив феспиян в афинофильстве. Всегда они желали этого, а теперь, когда цвет феспиян пал в битве с афинянами, {При Делии. IV. 934. 963.} осуществить это желание было тем легче. В течение той же летней кампании сгорел храм Геры в Арголиде, потому что жрица Хрисида {II. 21.} поставила один зажженный светильник подле венков и заснула, так что и не заметила, как все было охвачено пламенем и сгорело. Хрисида в ту же ночь немедленно бежала во Флиунт, боясь аргивян. Аргивяне, согласно существовавшему у них закону, назначили другую жрицу, по имени Фаинида. Восемь с половиною лет исполнилось этой войне, когда бежала Хрисида. Уже в конце летней кампании Скиона окончательно окружена была стенами. Афиняне оставили подле нее гарнизон и с прочим войском возвратились домой.
В следующую зимнюю кампанию афиняне и лакедемоняне бездействовали вследствие перемирия. Но мантинеяне и тегейцы, и те и другие со своими союзниками, имели сражение при Лаодикии в Оресфиде. Победа была нерешительная. Дело в том, что каждая сторона принудила к отступлению стоявший против нее фланг, а потому обе стороны поставили трофеи и послали в Дельфы добычу. Впрочем, было много убитых с обеих сторон, и сражение оставалось нерешительным, когда ночь положила конец делу. Тегейцы остались ночевать на поле битвы и тотчас водрузили трофей, а мантинеяне отступили к Буколиону и потом также поставили трофей.
В конце этой зимней кампании, уже к началу весны, Брасид сделал попытку овладеть Потидеей. Ночью он подошел к городу и приставил лестницы, не будучи замечен: лестницы поставлены были к не занятой стражею части стены в то время, когда страж, несший звонок, прошел мимо и еще не возвратился после его передачи. Но затем, однако, стража тотчас заметила это, прежде чем взошли лакедемоняне, а потому Брасид поспешно отступил с войском, не дожидаясь наступления дня. Зимняя кампания приходила к концу; кончался и девятый год той войны, историю которой написал Фукидид.