Итак, афинское посольство отправлено было в Сицилию. В ту же зимнюю кампанию (416/415 г.) лакедемоняне и союзники их, за исключением коринфян, пошли войною в аргивскую землю, опустошили небольшую часть ее полей и увезли оттуда часть хлеба на подводах, бывших с ними; аргивских изгнанников они поселили в Орнеях {V. 672.} и ради них оставили там небольшой отряд остального войска. Потом, заключив мирный договор на некоторое время, в течение которого орнеаты и аргивяне обязывались воздержаться от причинения взаимных обид, лакедемоняне возвратились с войском домой. Немного спустя явились афиняне на тридцати кораблях с шестьюстами гоплитов; тогда аргивяне всем войском вместе с афинянами выступили в поход и в течение одного дня осаждали находившихся в Орнеях изгнанников. Но так как лагерь их был расположен далеко, то во время ночи изгнанники бежали из Орней. На следующий день аргивяне, узнав об этом, разрушили Орнеи и отступили; вскоре после того и афиняне отплыли домой.
В Мефону, {IV. 1294.} что на границе Македонии, афиняне доставили морем своих конных воинов и македонских изгнанников, нашедших в Афинах убежище, и стали разорять владения Пердикки. Со своей стороны лакедемоняне отправили посольство к халкидянам Фракийского побережья, находившимся в десятидневном договоре с афинянами, {Ср.: V. 262.} и требовали оказать Пердикке помощь в войне. Но халкидяне отказались. Зимняя кампания приходила к концу, кончался и шестнадцатый год той войны, историю которой написал Фукидид.
В следующую летнюю кампанию, в начале весны (415 г.), афинское 8 посольство возвратилось из Сицилии; вместе с ним прибыли и эгестяне, везя с собою в слитках шестьдесят талантов серебра, предназначавшихся для месячного жалованья экипажу тех шестидесяти кораблей, о присылке которых они собирались просить афинян. Афиняне созвали народное собрание и, выслушав от эгестян и своих послов много завлекательного и не соответствующего действительности, между прочим, будто в эгестских святынях и в казне хранятся большие запасы денег, постановили отправить в Сицилию шестьдесят кораблей под командою полномочных стратегов Алкивиада, сына Клиния, Никия, сына Никерата, и Ламаха, сына Ксенофана. Они должны были подать помощь эгестянам против селинунтян и, если леонтинцы будут иметь какой-либо успех в их войне, {С сиракусянами.} помочь леонтинцам водвориться снова в своем городе {V. 44; VI. 62.} и вообще устроить дела Сицилии так, как они признают наиболее выгодным в интересах афинян. На пятый день после этого состоялось новое народное собрание по вопросу о том, каким образом возможно скорее нужно снарядить флот, а также для решения того, не требуется ли стратегам еще чего-либо для похода. Никий, будучи выбран в начальники против своего желания, считал, что государство приняло неправильное решение, что оно стремится к трудному делу, господству над всей Сицилией, под предлогом ничтожным, хотя и благовидным. С целью отвратить афинян от задуманного ими предприятия Никий выступил в собрании с таким увещанием.
"Настоящее собрание созвано для обсуждения вопроса о приготовлениях наших к походу в Сицилию. Однако, мне кажется, нужно рассмотреть еще и то, благоразумна ли самая отправка флота и следует ли нам, после столь быстрого обсуждения важного вопроса, поддаваться внушениям иноплеменников и предпринимать войну из-за дела, нас не касающегося. Правда, возложенное на меня поручение почетно, и я менее всякого другого опасаюсь за самого себя; все же я полагаю, что хорошим гражданином оказывается тот, который печется и о самом себе, и о своем достоянии: такой человек в личных интересах скорее всего склонен отстаивать и благосостояние государства. Однако я и прежде не говорил, не стану говорить и теперь против своего убеждения из жажды почета, а выскажу то, что, по моему мнению, я считаю за наилучшее. Быть может, слово мое ввиду вашего настроения было бы и бессильно, если бы я только увещевал вас охранять имеющееся у вас достояние и не подвергать опасности то, что у вас есть, ради темного будущего. Но я постараюсь доказать, что рвение ваше несвоевременно и что нелегко добиться того, к чему вы стремитесь".
"Я утверждаю, что здесь вы оставляете за собою многочисленных врагов и, стремясь плыть туда, {В Сицилию.} тем самым навлекаете сюда новых неприятелей. Быть может, вы думаете, что заключенный лакедемонянами с вами мирный договор имеет прочную силу; на словах он останется договором до тех пор, пока вы будете оставаться в бездействии (так именно устроили дело здешние мужи и наши противники); {V. 36-1.} но лишь только где-нибудь значительная часть наших военных сил потерпит урон, враги быстро нападут на нас прежде всего, потому что соглашение заключено ими из-за несчастного для них стечения обстоятельств и их положение, в силу необходимости, оказалось более позорно, нежели наше, а затем и потому, что в самом договоре у нас имеется много спорных пунктов. {Ср.: V. 42.} Наконец, некоторые государства еще вовсе не приняли условий этого договора, притом далеко не самые слабые: одни из них находятся в открытой войне с нами, {V. 32.115.} других удерживает десятидневный договор и то, что бездействуют еще и лакедемоняне. {V. 262; VI. 74.} Но если бы последние застигли наши силы раздробленными на две части, что мы теперь спешим сделать, то, может быть, они напали бы на нас тотчас же вместе с сицилийцами, союза с которыми в прежнее время они искали предпочтительно перед всяким другим. Следует взвесить это и не настаивать на том, чтобы подвергать опасности государство, находящееся в напряженном состоянии; нечего стремиться к расширению нашего владычества, прежде чем не будет упрочено то, которое у нас уже есть. Не забудем, что халкидяне Фракийского побережья, так давно уже отпавшие от нас, {С 432 г.: I.58.} еще не усмирены, да и покорность некоторых других народов в различных частях материка, по слухам, сомнительна. И вот при таких-то обстоятельствах мы хотим оказать энергичную помощь эгестянам, которые как союзники наши терпят якобы обиды, между тем как мы сами терпим обиды от тех, что давно уже отложились от нас, и все еще медлим покарать их. Правда, одних {Халкидян.} мы могли бы одолеть и смирить, тогда как властвовать над другими, {Сицилийцами.} даже если бы мы и одержали над ними верх, мы могли бы с трудом за дальностью расстояния и ввиду того, что они многочисленны. Безумно идти войною против тех, держать которых в покорности нельзя даже в случае победы над ними и с которыми, в случае неудачи предприятия, придется оставаться не в тех отношениях, какие были до нападения на них. {Подразумевается: а в гораздо худших.} В том положении, в каком теперь находятся сицилийцы, они не представляются мне страшными; {Кроме Леонтин, все греческие города в Сицилии были тогда автономными.} они стали бы для нас еще менее опасны, если бы сиракусяне подчинили их своей власти, чем эгестяне всего больше нас пугают. Теперь, в угоду лакедемонянам, пожалуй, может пойти на нас то или другое из сицилийских государств, но невероятно, чтобы тогда держава пошла войною на державу. Как теперь сиракусяне готовы были бы, в союзе с пелопоннесцами, положить конец нашей власти, так точно, по всей вероятности, и их владычество было бы сокрушено с помощью тех же средств самими пелопоннесцами. Нас тамошние эллины боялись бы больше всего в том случае, если бы мы не пошли к ним вовсе; затем они чувствовали бы страх перед нами, если бы мы, развернув перед ними наши военные силы, вскоре удалились обратно (ведь мы все знаем, что то, что находится очень далеко, о чем молва не проверена еще на опыте, вызывает удивление). Но если бы мы потерпели какую-нибудь неудачу, сицилийские эллины, преисполнившись презрения к нам, со всею поспешностью напали бы на нас в союзе со здешними эллинами. Это случилось уже с вами, афиняне, по отношению к лакедемонянам и их союзникам: сверх ожидания одолев то, что сначала страшило вас, вы теперь смотрите на это уже свысока и жаждете Сицилии. Но не должно гордиться случайными неудачами противника; уверенность в себе следует питать тогда только, когда превзойдены планы его. Будьте уверены, что лакедемоняне вследствие постигшего их позора преследуют только одну цель: как бы, если возможно, теперь же нанести нам удар и поправить свое бесславие, тем более, что с глубокой древности они больше всего стремятся к славе за доблесть. Таким образом, задача наша, если мы благоразумны, заключается не в борьбе за сицилийских эгестян, народ варварский, но в ревностной охране нашего государства, против которого злоумышляет олигархия".
"Следует вспомнить также, что мы только недавно оправились несколько от тяжкой болезни и войны, благодаря чему обогатились и деньгами, и людьми. Справедливость требует употребить средства наши дома, на себя, а не на этих просящих о помощи изгнанников, для которых выгодна ловкая ложь, хотя бы она и представляла опасность для другого; ведь, кроме слов, они не предлагали ничего, в случае успеха не умеют достойно благодарить, а при какой-либо неудаче вовлекают в гибель и друзей своих. Если кто {Имеется в виду Алкивиад.} доволен своим избранием в военачальники и советует вам предпринять морской поход, преследуя при этом только личные интересы, особенно если этот человек еще слишком молод для звания военачальника, {Алкивиаду было тогда 35 лет.} если он озабочен тем, чтобы своею конюшнею возбуждать к себе удивление, и, так как содержать ее обходится дорого, надеется извлечь некоторую выгоду из звания военачальника, если такой человек дает вам советы, не давайте ему возможности блистать на счет безопасности государства. Имейте в виду, что подобные люди общественному достоянию наносят ущерб, а свое расточают, что настоящее дело -- дело большое, что слишком молодые люди не способны ни подать благой совет, ни быстро выполнить его. Когда я вижу их присутствующими здесь, {В народном собрании.} куда они приглашены в помощь этому человеку, {Т. е. Алкивиаду.} я ощущаю тревогу и советую со своей стороны старшим: кто из них сидит подле этих людей, не стыдиться того, будто они покажут себя трусами, если будут голосовать против войны, и не увлекаться гибельною страстью к тому, что далеко, тою страстью, которою одержимы те молодые люди. Старшие должны понять, что страсть обеспечивает наименьший успех, предусмотрительность -- наибольший; ради блага отечества, которое теперь рискует как никогда прежде, они должны голосовать против войны и постановить, чтобы сицилийцы держались по отношению к нам в нынешних, непререкаемых, границах, именно в пределах Ионийского залива, если плыть вдоль берега, и Сицилийского, если идти по открытому морю, что они должны сами устраивать свои дела путем взаимного соглашения. В частности же эгестянам следует сказать: так как с самого начала они затеяли войну с селинунтянами без афинян, то пусть сами и мирятся. И на будущее время я советую, вопреки нашему обыкновению, не принимать в союзники таких народов, которым в беде мы должны помогать, но от которых в случае нужды нам самим не получить помощи".
"И ты, притан, {Ср.: IV. 11811.} если только ты считаешь своим долгом радеть о государстве и желаешь быть настоящим патриотом, пусти на баллотировку мое предложение и пригласи афинян обсудить вопрос вторично. Если же ты боишься допустить вторичное голосование, то сообрази, что в присутствии стольких свидетелей ты не можешь быть обвинен в нарушении законов, но что ты будешь врачом государства, постановившего уже свое решение, что честное исполнение служебного долга заключается в том, чтобы заботиться о возможно большей пользе для государства или не причинять ему сознательно никакого вреда".
Так говорил Никий. Большинство выступавших с речами афинян требовало похода и сохранения в силе принятого решения; однако некоторые и возражали. Настойчивее всех возбуждал к походу Алкивиад, сын Клиния, прежде всего из противоречия Никию, так как он вообще расходился с ним в политических взглядах, а кроме того и потому, что Никий отозвался о нем с укоризною, главным же образом вследствие того, что добивался звания стратега и надеялся при этом завладеть Сицилией и Карфагеном, а вместе с тем в случае удачи поправить свои денежные дела и стяжать себе славу. Дело в том, что, пользуясь престижем среди сограждан, Алкивиад в содержании лошадей и в прочих своих расходах шел в своих увлечениях дальше, чем позволяли ему средства. Это-то главным образом и привело позже афинское государство к гибели: большинство афинян испугались крайней распущенности Алкивиада в его личной жизни, его широких планов, в частности всего того, что он делал; афиняне, опасаясь стремлений Алкивиада к тирании, стали во враждебные к нему отношения. Хотя Алкивиад вел военные дела для государства прекрасно, но каждому гражданину в отдельности было в тягость его поведение. {Пропуск в тексте.} Афиняне поручили {Вероятно, нужно подразумевать главнокомандование.} другим лицам и быстро подорвали силы государства. Алкивиад выступил теперь в собрании со следующим увещанием.
"Действительно, афиняне, быть военачальником подобает мне скорее, чем всякому другому (с этого я должен начать, потому что Никий затронул меня); к тому же я считаю себя достойным власти. То, за что я подвергаюсь нареканиям, предкам моим и мне приносит славу, а отечеству сверх того и пользу. Дело в том, что эллины, видя то великолепие, с каким я выступил в Олимпии, и о могуществе нашего государства составили себе более высокое представление, чем это соответствует действительности, между тем как до того они надеялись, что государство наше истощено войною. Поэтому-то я и послал на состязание семь колесниц, сколько не посылало прежде ни одно частное лицо, одержал первую, вторую и четвертую победы, да и все остальные приготовления мои на празднестве были достойны победы. Все это, согласно обычаям нашим, дает почет; а по происходящим фактам заключают и о могуществе государства. Опять-таки тот блеск, с каким я выступаю в городе при хорегиях и т. п., в горожанах возбуждает зависть, для иноземцев же является свидетельством мощи. Таким образом и это "безрассудство" небесполезно, потому что своими тратами я приношу пользу не себе только, но и государству. И совершенно справедливо, если человек, много о себе думающий, не идет в одну линию со всеми, так как и человек, худо поступающий, ни с кем не делит своего несчастия. Подобно тому, как к нам, когда мы в несчастии, никто не обращается с приветствием, так точно приходится терпеть и пренебрежительное отношение счастливцев, или же требовать для себя равной доли, когда сам даешь столько же. Я знаю, что люди, разделяющие мои мысли и вообще все так или иначе возвысившиеся при своей жизни, доставляют неприятности, в особенности равным себе, а потом и всякому, с кем они приходят в общение; зато в потомстве такие люди вызывали у некоторых неосновательные притязания на родство с ними, а государство, которое было их родиною, хвастает ими, и не как чужими и в чем-либо провинившимися, но как родными и совершившими славные дела. Вот к чему я стремлюсь, и если вследствие этого моя частная жизнь вызывает нарекания, то вы должны обратить внимание на то, хуже ли других веду я дела государственные. Без больших для вас опасностей и расходов я привлек на нашу сторону могущественнейшие государства Пелопоннеса {V. 45-46. 52.} и заставил лакедемонян при Мантинее решить свою судьбу в один день. Правда, из этого сражения они вышли победителями, но еще и теперь они не питают уверенности в своих силах". {V. 66-75.}
"И эти успехи, направленные против могущества пелопоннесцев, достегнуты моею юностью и противоестественным на вид безрассудством с помощью соответствующих переговоров и страстных, внушивших доверие увещаний. И теперь не бойтесь моей молодости и моего безрассудства. Пока я исполнен юношеской силы, а Никию, по-видимому, благоприятствует судьба, извлекайте пользу из нас обоих. Не отменяйте вашего решения о походе в Сицилию, который предпринимается будто бы против могущественной державы. Ведь густое население сицилийских городов -- сборная масса; оно легко изменяет свой состав граждан и принимает в число их новых. Поэтому ни одно из сицилийских государств не имеет достаточного вооружения, какое бывает у людей, защищающих свое отечество; своей страны они не снабжают должными средствами обороны; каждый рассчитывает, с помощью ли убедительных речей, или в междоусобной распре, захватить что-либо из общественного достояния и готовится в случае неудачи переселиться в другую землю. Невероятно, чтобы такого рода сброд единодушно принимал какое-либо предложение или общими силами брался за дело; только отдельные лица, если им делаются те или иные приятные предложения, легко могут примкнуть к нам, особенно, как мы это знаем, в случае происходящей междоусобицы. Кроме того, у сицилийцев нет такого числа гоплитов, каким они кичатся; да и прочие эллинские народы не являлись, имея такое количество гоплитов, какое каждый из них приписывал себе; в сильнейшей мере Эллада обманулась в этом, на самом же деле вооружение ее в этой войне едва-едва было достаточно. Итак, судя по тому, что я знаю по слухам, таково положение 6 в Сицилии; оно будет для нас еще более благоприятно, так как мы найдем там множество варваров, {Сикулов.} которые из ненависти к сиракусянам будут сражаться вместе с нами. Да и здешние дела не послужат нам помехою, если вы примете правильное решение. В самом деле: отцы наши имели тех же врагов, каких, говорят, мы оставим за собою теперь, отправляясь в поход, да еще сверх того персов, и однако же они достигли владычества, опираясь только на превосходство своих морских сил. Между тем у пелопоннесцев по отношению к нам никогда не было так мало надежд на успех, как теперь; если же они чувствуют себя очень сильными, то могут вторгнуться в нашу землю, хотя мы и не предпримем этого похода, и тем не менее своим флотом они не могли бы вредить нам, потому что у нас остаются морские силы, не уступающие неприятельским. Следовательно, имеем ли мы разумное основание для того, чтобы отступить от этого предприятия или от подачи помощи тамошним нашим союзникам? Ведь мы заключили с ними клятвенный союз {III. 863.} и потому обязаны помогать им, не ссылаясь на то, что они не помогают нам. Сицилийцы приняты в союз не с тем, чтобы присылать нам помощь сюда, но чтобы поставить в затруднительное положение тамошних наших врагов {Сиракусян.} и тем препятствовать нападению их на нас. Мы приобрели власть, как приобретал ее всякий другой благодаря тому, что энергично являлись на помощь каждому, просившему нас о ней, были ли то варвары или эллины; напротив, если бы мы оставались вообще безучастными или доискивались происхождения тех, кому нужно помогать, власть наша приращалась бы понемногу и из-за нее мы больше подвергались бы опасности. Действительно нужно не только отражать нападение сильнейших, но и предупреждать их наступление. Мы не должны точно высчитывать размеры желательной для нас власти. На той высоте могущества, какой мы достигли, необходимо предпринимать меры против одних и не давать воли другим, потому что нам самим угрожает опасность подчинения противнику, если мы сами не будем властвовать над ним. На ваше бездействие вы должны смотреть не так, как на бездействие прочих народов, если вы только не измените, подобно им, своей политике".