"Итак, приняв в расчет, что походом на сицилийские народы мы еще более усилим наше могущество здесь, предпримем поход, чтобы смирить гордость пелопоннесцев. Они увидят, что мы презираем бездействие даже при теперешних обстоятельствах и идем на Сицилию, а с присоединением к нам тамошних народов или вся Эллада покорится нашей власти, что весьма вероятно, или, по крайней мере, мы нанесем тяжелый удар сиракусянам, от чего будет польза и нам самим, и союзникам нашим. Флот обеспечит нам безопасное пребывание там, в случае успеха обеспечит и возвращение домой, потому что на море мы будем превосходить всех сицилийцев даже вместе взятых. Пусть не отвращают вас от предприятия речи Никия, внушающие бездействие и сеющие раздор между младшим и старшим поколениями. С обычною для нас дисциплинированностью, подобно тому, как отцы наши, когда они, будучи молодыми, принимали решения вместе со старшими, подняли наше могущество на теперешнюю высоту, так точно и вы теперь старайтесь вести вперед государство. Будьте уверены, что юность и старость одна без другой бессильны, что наибольшую крепость может дать соединение легкомыслия, среднего настроения и тончайшего расчета, что, оставаясь в бездействии, государство, как и всякий организм, истощится само по себе, что всякое искусство в нем одряхлеет, что, напротив, в борьбе государство всегда приумножит свою опытность и привыкнет защищать себя скорее делом, а не словом. Вообще я убежден, что деятельное государство с переходом к бездействию гибнет очень скоро и что наиболее обеспечено безопасное существование тех людей, которые в своей политике наименее уклоняются от существующих навыков и обычаев, хотя бы в чем-нибудь последние и не стояли на должной высоте".
Так говорил Алкивиад. Выслушав его, эгестян и леонтинских изгнанников, которые выступили с просьбами и мольбами о помощи, причем напоминали о клятвах, афиняне еще гораздо больше прежнего горели желанием отправиться в поход. Никий понял, что прежними своими доводами он не в силах уже отклонить граждан от принятого решения, но рассчитывал, что, может быть, ему удастся изменить их настроение указанием на ту громадную боевую подготовку, какая потребуется от них, а потому выступил перед ними снова и произнес следующую речь.
"Я вижу, афиняне, что вы жаждете похода во что бы то ни стало, а потоку пусть он окончится согласно нашему желанию; однако и при таких условиях я выскажу то, что думаю. Мы собираемся идти, как я знаю по слухам, на государства большие, одно другому не подчиненные и в переменах своего положения не нуждающиеся. На такие перемены, как облегчающие положение, некоторые из них, быть может, и пошли бы охотно, если бы они находились в тягостном рабстве, хотя, по всей вероятности, они не променяли бы своей свободы на наше владычество. На этом одном острове много эллинских государств. Действительно, кроме Накса и Катаны, которые, я надеюсь, в силу родства с леонтинцами будут на нашей стороне, есть семь других; {Сиракусы, Селинунт, Гела, Акрагант, Мессена, Гимера, Камарина.} боевая подготовленность их во всех отношениях равняется примерно нашим силам, в особенности тех из них, против которых мы главным образом и идем, Селинунта и Сиракус. У них имеются в большом числе гоплиты, стрелки и метатели дротиков, а также множество триер и достаточно корабельной черни для вооружения их. Кроме того, они имеют денежные средства, или частные, или, как у селинунтян, хранящиеся в святынях, сиракусяне же получают дань от некоторых из подвластных им варваров. {Сикулов.} Но больше всего они превосходят нас тем, что имеют множество лошадей и пользуются хлебом своим, а не привозным".
"Против такой силы требуется не только флот с обыкновенным войском, но нужно морем отправить вместе с ним и многочисленную пехоту, если мы желаем совершить что-либо соответствующее нашим планам и не хотим, чтобы многочисленная конница {Неприятелей.} воспрепятствовала нашему движению по суше; особенно это будет нужно в том случае, если из страха перед нами сицилийские государства соединятся между собою и если лишь эгестяне вступят с нами в союз и доставят конницу, которая могла бы оказать сопротивление. Позор, если мы вынуждены будем отступить или потом будем посылать за новыми войсками из-за того, что сначала поступили необдуманно. Необходимо выйти отсюда же с достаточными силами, в сознании, что мы собираемся отплыть далеко от родины, что это будет не такой поход, как если бы вы шли в качестве союзников на помощь зависимым от вас здешним государствам против какого-либо врага, когда легко может быть доставлена из дружественной страны нужная поддержка. Нужно знать, что мы отдаляемся от родины и идем в совершенно чужую страну, откуда в течение четырех зимних месяцев нелегко прибыть вестнику. Итак, мне кажется, мы должны везти с собою массу гоплитов своих и из среды союзников как подданных наших, так и тех из Пелопоннеса, кого можно будет привлечь к походу увещанием или жалованием, должны везти также множество стрелков и пращников, чтобы противостоять тамошней коннице. У нас должен быть большой флот, чтобы облегчить доставку всего нужного; мы должны везти отсюда на грузовых судах провиант, пшеницу и сушеный ячмень, а также наемных хлебопеков, силою взятых с мельниц, смотря по величине каждой, {Т. е. в зависимости от числа рабочих сил на каждой мельнице.} чтобы войско наше имело все нужное на случай, если мы будем задержаны неблагоприятной для плавания погодой (войско наше, ведь, будет велико, и не каждый город в силах будет принять его). Все прочее должны мы заготовить в возможно большем количестве и не ставить себя в зависимость от других. Но, и это главное, мы должны взять отсюда как можно больше денег. Что касается запасов, которые, говорят, лежат наготове у эгестян, то будьте уверены, что эти запасы существуют главным образом на словах".
"Если мы даже явимся отсюда с силами, не только равными неприятельским, но и превосходящими их во всех отношениях, за исключением, конечно, тяжеловооруженного войска, то и тогда едва ли мы в состоянии сицилийцев одолеть, а отправленное нами в Сицилию войско сохранить в целости. Должно представлять себе дело так, как если бы мы шли основывать город среди иноплеменников и врагов; нам необходимо в первый же день после высадки или тотчас стать господами на суше или в случае неудачи знать, что все будут против нас. Все это тревожит меня, так как я знаю, что хотя многое должно зависеть от нашего здравого решения, но еще больше оно будет зависеть от счастья, которое людям трудно дается в руки. Поэтому-то я со своей стороны желаю в предстоящем походе возможно меньше полагаться на удачу и выступить в море с такими силами, какие, по всей вероятности, могут обеспечить безопасность. Меры эти, по моему убеждению, надежнее всего охранят все государство и будут спасительны для воинов, намеревающихся отправиться в поход. Если кто думает иначе, тому я уступаю свою власть".
Все это говорил Никий в надежде на то, что или отвратит афинян от похода указанием на массу предстоящих затруднений, или, по крайней мере, возможно больше обеспечит себе безопасность предприятия, если вынужден будет идти в поход. Однако тягость приготовлений не отнимала у афинян рвения к походу; напротив, теперь они желали похода гораздо больше, и Никий в этом отношении достиг как раз противоположной цели. Увещания его, правда, были одобрены, и, казалось, таким образом предприятие будет достаточно обеспечено. Всеми одинаково овладело страстное желание идти в поход: старшие или питали надежду, что покорят те государства, против которых выступали, или потому что были уверены в абсолютной невозможности понести поражение при столь значительных силах; люди зрелого возраста желали поглядеть далекую страну и ознакомиться с нею и надеялись, что останутся в живых; огромная масса, в том числе и воины, рассчитывали получать жалованье во время похода и настолько расширить афинское владычество, чтобы пользоваться жалованьем непрерывно и впредь. Таким образом, большинство граждан горело чрезмерным желанием войны, и если кому-нибудь это и не нравилось, он молчал из страха, как бы, подав голос против войны, не показать себя злонамеренным по отношению к государству.
Наконец выступил какой-то афинянин и, обратившись к Никию, сказал, что нечего больше придумывать предлоги и медлить, но что он должен тотчас же в присутствии всех определить те военные силы, какие афиняне должны для него назначить. Никий нехотя отвечал, что желал бы спокойно обсудить это со своими товарищами по командованию, но и теперь ему кажется, что афинских триер должно отплыть не меньше ста; из них столько, сколько они определят, будут служить для перевозки гоплитов; {Ср.: VI. 313. 432.} другие триеры нужно потребовать от союзников; всех гоплитов как из афинян, так и из союзников должно быть не меньше пяти тысяч человек, а, если можно, то и больше; соответственное с этим количество и остального войска следует приготовить и взять с собою, именно стрелков своих и из Крита, пращников и других воинов, если это окажется нужным. Выслушав это, афиняне тотчас постановили снабдить стратегов полномочиями в определении численности войска и предоставить им по отношению ко всему походу действовать так, как они найдут это наиболее выгодным для афинян. После этого начались приготовления к походу, посылались гонцы к союзникам и производился набор дома. Государство только что оправилось от болезни и непрерывной войны; {Так называемой Архидамовой (431--421 гг. до Р. X.).} количество взрослого населения приумножилось, и благодаря перемирию накопились деньги, чем облегчались все приготовления. Итак, афиняне готовились к походу.
В это время у огромного большинства каменных герм, находившихся в Афинах и, по местному обычаю, стоявших в большом числе в преддвериях частных жилищ и в святынях, в одну ночь повреждены были лица. Виновных не знал никто, но их разыскивали и за счет государства назначили большие награды за показания. Кроме того, афиняне постановили, что каждый желающий, будь это горожанин, чужеземец или раб, если ему известен какой-либо иной случай кощунства, может доносить об этом безбоязненно. Происшествие это считалось тем более важным, что в нем усматривали предзнаменование относительно похода и вместе с тем заговор, направленный к государственному перевороту и к ниспровержению демократии. Несколько метеков и слуг, не дав никаких показаний о гермах, тем не менее заявили, что раньше молодые люди в шутку в состоянии опьянения повредили другие статуи, что, кроме того, в некоторых домах совершаются мистерии с целью надругательства над ними. Алкивиад назывался в числе обвиняемых в том и другом. Толки эти подхвачены были людьми, сильно тяготившимися Алкивиадом за то, что он мешал им прочно стать в качестве руководителей демоса. Они надеялись, в случае если бы им удалось изгнать Алкивиада, занять первое место в государстве; поэтому они раздували все происшествие и кричали, что и дело касательно мистерий, и повреждение герм направлено к ниспровержению демократии, что все это совершено не без участия Алкивиада. В подтверждение этого люди эти прибавляли, что вообще во всем своем поведении Алкивиад обнаруживает не соответствующее демократии пренебрежение к обычаям. Алкивиад тогда же стал защищаться против этих обличений и изъявлял готовность решить судом виновен ли он в чем-нибудь подобном еще до выступления в поход (приготовления к походу были уже кончены). Если, говорил Алкивиад, он совершил что-либо подобное, он понесет наказание, в случае же оправдания останется военачальником. Алкивиад заклинал афинян не доверять клевете о нем в его отсутствие, лучше казнить его теперь же, если он виновен; благоразумнее будет, указывал Алкивиад, не отправлять его во главе столь многочисленного войска под бременем такой вины до разбора дела. Но враги Алкивиада боялись, что, если процесс будет вестись теперь же, войско окажется на стороне Алкивиада и народ будет относиться к нему мягко, щадя его за то, что благодаря ему аргивяне и часть мантинеян принимали участие в походе. {VI. 166. 43.} Поэтому они всячески старались отсрочить процесс и выставляли других ораторов доказывать, что Алкивиад должен отплыть теперь и не задерживать похода, по возвращении же его домой назначен будет определенный срок для разбора дела. Враги Алкивиада желали взвести на него более тяжкие обвинения, которые, они надеялись, легче собрать в его отсутствие, и потом уже вызвать его и предать суду. Было решено, что Алкивиад должен отплыть.
После этого, уже в середине лета, состоялось отплытие войска в Сицилию. Большинству союзников велено было собраться сначала у Керкиры с кораблями, нагруженными хлебом, с малыми торговыми судами и со всеми прочими следовавшими за ними приспособлениями с тем, чтобы оттуда всем вместе переправиться по Ионийскому заливу к мысу Япигии. Сами афиняне и некоторые из находившихся при них союзников в назначенный день на заре спустились в Пирей и садились на корабли, готовясь к отплытию. Собралось здесь, можно сказать, все прочее население, какое было в городе, горожане и чужеземцы; туземные жители явились проводить своих близких, одни друзей, другие родственников, третьи сыновей. Провожавшие испытывали чувства надежды и тоски, надежды на то, что провожаемые могут покорить Сицилию, тоски, потому что не были уверены, при мысли о том, как далеко предстоит им отплыть от родной земли, увидят ли их еще когда-нибудь. В настоящий момент, когда отправлявшимся и провожавшим предстояло уже расстаться друг с другом и они были обуреваемы мыслями о предстоявших опасностях, рискованность предприятия представлялась им яснее, чем в то время, когда они подавали голоса за отплытие. Однако они снова становились бодрее при сознании своей силы в данное время, видя изобилие всего, что было перед их глазами. Иноземцы и прочая толпа явились на зрелище с таким чувством, как будто бы дело шло о предприятии замечательном, превосходившем всякое вероятие. И в самом деле, тут было наиболее дорого стоившее и великолепное войско из всех снаряжавшихся до того времени, войско, впервые выступившее в морской поход на средства одного эллинского государства. Правда, по количеству кораблей и гоплитов не меньше было и то войско, которое с Периклом во главе ходило на Эпидавр и потом под начальством Гагнона на Потидею: тогда в морском походе участвовало четыре тысячи афинских гоплитов, триста конных воинов и сто триер афинских, от лесбосцев и хиосцев пятьдесят триер и еще множество союзников. {Ср.: II. 56. 58.} Но то войско отправлялось в короткий поход, и снаряжение его было обыкновенное. Напротив, настоящая экспедиция была рассчитана на продолжительное время и на оба способа военных действий, смотря по тому, где какой потребуется; поэтому оно снабжено было и морскими, и сухопутными средствами. Снаряжение флота стоило больших затрат со стороны триерархов и государства, именно: государственная казна уплачивала ежедневно каждому матросу по драхме, {Около 25 коп.} поставила неоснащенных кораблей шестьдесят с быстрым ходом и сорок для перевозки гоплитов и дала к ним наилучшую команду. Прибавку к казенному жалованью платили триерархи транитам; {См.: I. 132.} кроме того, они снабдили корабли наружными украшениями и дорогою внутреннею отделкой, причем каждый прилагал величайшее старание к тому, чтобы его корабль возможно больше отличался и великолепием, и быстротою хода. Что касается сухопутного войска, то оно набрано было со всею тщательностью, причем в деле вооружения и прочей военной экипировки все соревновались между собой с великим усердием. К этому присоединилось взаимное соревнование лиц, ведению которых подлежало то или иное дело. Прочим эллинам все это представлялось скорее выставлением на вид афинских сил и превосходства, чем снаряжением военного предприятия. Действительно, если бы кто-нибудь подсчитал государственные и общественные расходы и частные издержки участников похода, все то, что ранее издержано было государством и с чем оно отпускало стратегов, что каждый отдельный человек истратил на себя, что каждый триерарх издержал и собирался еще издержать на свой корабль, не говоря уже о тех запасах, какие, естественно, сверх казенного жалованья заготовил себе каждый на продовольствие в предстоящем далеком походе, что некоторые воины или купцы взяли с собою для торгового обмена, если бы подсчитали все это, то оказалось бы, что в общем много таланов вывезено было из государства. Поход этот был знаменит столько же по удивительной смелости предприятия и по наружному блеску, сколько по превосходству военных сил над средствами тех, против которых он предпринимался; знаменит он был и тем, что не было еще морского похода, столь отдаленного от родной земли, не было предприятия, которое внушало бы такие надежды на будущее по сравнению с настоящим. Когда воины сели на корабли и погружено было все, что они брали с собою в поход, трубою дан был сигнал "смирно". Тогда на всех кораблях одновременно, а не на каждом порознь, по голосу глашатая исполнялись молитвы, полагаемые перед отправлением войска; в то же время на протяжении всей линии кораблей матросы и начальники, смешав вино в кратерах, совершали возлияние из золотых и серебряных кубков. В молитве принимала участие и остальная толпа, стоявшая на суше, как граждане, так и некоторые другие из присутствовавших, сочувствовавших афинянам. Потом, по исполнении пеана и по совершении возлияний, корабли снялись с якоря; сначала они шли в одну линию, а затем до Эгины соревновались между собою в быстроте. Афиняне торопились прибыть к Керкире, где собиралось и остальное войско союзников.
Вести о наступлении неприятеля с моря приходили в Сиракусы многими путями, но долгое время им совершенно не верили. В таком духе произнесены были речи разными лицами на состоявшемся в Сиракусах народном собрании, причем одни доверяли известиям о наступлении афинян, другие утверждали противное. Между прочим, выступил перед собранием и Гермократ, сын Гермона. {Ср.: IV. 58 сл.} В том убеждении, что он знает истинное положение дела, он произнес следующее увещание.