"Быть может, вы найдете, что я, как и некоторые другие, рассказываю небылицы, будто и в самом деле идет на нас неприятельский флот; я понимаю также, что люди, мнения или сообщения которых представляются невероятными, не только не внушают доверия, но и кажутся глупцами. Однако, когда государство находится в опасности, я из страха укоризны не буду сдерживаться, коль скоро я убежден, что могу говорить о деле с большею достоверностью, чем всякий другой. То, чему вы так удивляетесь, сущая правда: афиняне идут на нас с огромным войском, морским и сухопутным, под предлогом оказания союзнической поддержки эгестянам и возвращения леонтинцев на их местожительство, на самом же деле побуждаемые страстным желанием завладеть Сицилией, прежде всего нашим государством; афиняне думают, что с покорением его легко завладеть и всем прочим. Так как враги явятся скоро, подумайте, каким образом при имеющихся средствах вам вернее всего отразить их, и берегитесь, как бы вследствие вашей излишней самоуверенности они не застигли вас недостаточно защищенными и как бы вы при вашей недоверчивости не поддались полнейшей беззаботности. Если кто верит мне, пусть не ужасается отваги и могущества афинян: они будут в силах причинить нам лишь такой вред, какой и мы можем нанести им. Не бесполезно и то, что они идут на нас с большим войском; скорее это выгодно для нас в отношении остальных сицилийцев: из страха последние скорее захотят помочь нам в войне. Если мы совершенно одолеем афинян, или если они будут отражены, не достигнув цели своих стремлений (я уверен, что ожидания их не оправдаются, и потому нисколько их не боюсь), это будет славнейшим нашим подвигом, и в этом я, по крайней мере, не отчаиваюсь. Дело в том, что многочисленные войска эллинов или варваров, уходившие далеко от родины, редко имели успех. И в самом деле число нападающих не бывает больше числа туземных жителей и их соседей (страх ведь объединяет всех); если же неприятелей в чужой земле, по недостатку в необходимых припасах, постигает неудача, они покрывают славою тех, против кого они злоумышляли, хотя бы сами были виновниками своего несчастия. Точно таким же образом возросло могущество этих самых афинян после нанесенных ими многократных и неожиданных поражений персам, так как последние похвалялись, что идут на Афины. Нечто подобное, и на это есть большая надежда, может случиться и с нами".

"Итак, будем бодро готовиться сами и обратимся через послов к сикулам, чтобы вернее обеспечить содействие одних из них и попытаться приобрести дружбу и союз других. Отправим посольства и в остальную Сицилию; послы докажут, что опасность общая. Обратимся и в Италию, чтобы она или вступила в союз с нами, или не принимала афинян. Мне кажется, полезно отправить посольство и в Карфаген. Для карфагенян это не будет неожиданностью, напротив, они постоянно пребывают в страхе, как бы афиняне не пошли, наконец, войною и на их государство. Будучи таким образом убеждены, что они пострадают и сами, если отнесутся равнодушно к настоящему случаю, карфагеняне, по всей вероятности, пожелают помочь нам тайно или открыто каким бы то ни было способом. Карфагеняне больше всех других нынешних народов имеют возможность сделать это, если пожелают, потому что золото и серебро, обеспечивающие войну и все прочее, имеются у них в изобилии. Отправим посольство в Лакедемон и в Коринф с просьбою прислать поскорее вспомогательное войско сюда и там, в Элладе, энергично вести войну. Я должен высказать еще одно соображение, по моему мнению, наиболее подходящее к данному моменту, хотя, по привычке к бездействию, вы, быть может, наименее охотно разделите его, именно: если бы мы, сицилийцы, все или, по крайней мере, большинство из нас, решились спустить на море весь наличный флот, обеспечив его содержанием на два месяца, выйти навстречу афинянам к Таранту и мысу Япигии и показать, что, прежде чем бороться за Сицилию, им следует выдержать борьбу за переправу через Ионийский залив, то мы повергли бы их в сильнейший ужас и дали бы понять, что вышли на стражу из дружественной страны (Тарант даст нам убежище), им же предстоит переправиться всем флотом через большое море, а в продолжительном плавании ему трудно сохранить боевой порядок. Если же афинский флот будет подвигаться медленно и по частям, нам легко будет нападать на него. С другой стороны, если бы афиняне, облегчив свои корабли, направились на нас быстро идущими более тесными рядами и работали веслами, то мы напали бы на них уже истомленных; если же они не решатся идти на веслах, мы могли бы отступить в Тарант. Афиняне, переправившись с небольшими путевыми запасами для морской битвы, в пустынных местностях терпели бы нужду; если бы они остались там, они были бы блокированы нами, а, попытавшись проплыть дальше, они должны были бы покинуть и остальную часть флота и, оставаясь в неизвестности, найдут ли они пристанище в городах, впасть в уныние. Я убежден, что такой план действий задержит афинян и они не снимутся от Керкиры, но после продолжительных совещаний станут посылать соглядатаев разведывать, сколько нас и в какой местности мы находимся. Так затянется время и продержит их до зимы; или же, удрученные неожиданностью, афиняне откажутся от похода, тем более, что, как я слышал, испытаннейший из их стратегов принял командование неохотно и с радостью воспользуется этим предлогом, если только с нашей стороны будут приняты достаточные меры. Притом же, я знаю наверное, известия о наших силах будут преувеличены. А суждения людей находятся в зависимости от доходящих до них слухов; люди больше боятся тех, которые предупреждают нападение или, по крайней мере, заранее дают понять, что будут защищаться: в таком случае подвергающиеся нападению признаются способными выдержать его. Это именно и может случиться теперь с афинянами. Они, ведь, идут на нас в том убеждении, что мы не будем защищаться, и имеют основание составить о нас такое пренебрежительное представление, так как мы не помогали лакедемонянам сокрушать их могущество. Если же, сверх ожидания, афиняне увидят в нас отвагу, то неожиданность поразит их сильнее, чем наше действительное могущество".

"Итак, примите мой совет и смело выполните предлагаемый план -- это наилучшее. В противном случае нужно возможно скорее заготовлять все необходимое для войны, и каждый из вас должен проникнуться убеждением, что пренебрежение к противнику выражается в энергичном образе действия; полезнее же всего приступить к делу немедленно, как бы ввиду грозящей опасности, принимая во внимание, что вернее всего обеспечивают успех военные приготовления, сделанные в полном сознании предстоящей опасности. Враги идут на нас; они уже, я знаю хорошо, в пути, почти подле нас".

Вот что сказал Гермократ. Среди сиракусян, находившихся в собрании, начались сильные взаимные пререкания: одни утверждали, что афиняне никоим образом не могут прийти и все, что говорится об этом, неправда. Если бы афиняне и пришли, говорили другие, то неужели они могут причинить какой-либо урон сицилийцам, сами не потерпев еще более тяжкого? Наконец, были и такие, которые относились к предприятию с полным пренебрежением и высмеивали его. Только немногие верили Гермократу и тревожились за будущее. Тогда выступил перед сицилийцами Афинагор, руководитель демократической партии, в то время пользовавшийся наибольшим доверием у большинства граждан, и произнес следующее.

"Всякий, кто не желает, чтобы афиняне дошли до такого безумия и, по прибытии сюда, попали нам в руки, или трус, или плохой патриот. Что же касается людей, распускающих подобные вести и вселяющих страх в вас, я удивляюсь не смелости их, а несообразительности, коль скоро они воображают, будто этого не видят другие. Из страха за себя они желают навести панику на государство, чтобы общим страхом прикрыть свой собственный. Такое значение имеют эти вести теперь; они возникали не сами собою, но исходят от тех людей, которые постоянно колеблют наше государство. Если вы благоразумны, то составите соответствующее суждение не по вестям, сообщаемым этими людьми, но на основании образа действий разумного и много испытанного народа, каким я считаю афинян. Ведь невероятно, чтобы они оставили за собою пелопоннесцев и, не завершив надежным образом тамошней войны, добровольно начали другую, не менее значительную. Напротив, афиняне, как я, по крайней мере, полагаю, довольны тем, что мы, столь многие и столь обширные государства, не идем на них. Если же они, как утверждают, явятся сюда, я уверен, Сицилия более, нежели Пелопоннес, способна выдержать эту войну до конца, так как Сицилия лучше Пелопоннеса снабжена всеми военными средствами; одно наше государство гораздо сильнее того войска, которое, говорят, наступает теперь, пусть даже оно будет вдвое многочисленнее. По крайней мере, я убежден, что за афинянами не следует конница, а здесь они могут добыть для себя разве небольшое число лошадей от эгестян. Не будет у афинян на кораблях и равносильного нашему количества гоплитов (ведь и с легкими-то кораблями трудно совершить сюда столь дальнюю переправу), да к тому же необходимо добыть немало и прочих подготовительных средств против такого значительного государства, как наше. И вот до какой степени я смотрю на дело другими глазами: по моему мнению, афиняне едва ли избегнут окончательной гибели даже в том случае, если бы им удалось вести войну, завладев еще другим городом, столь же могущественным, как Сиракусы, и если бы они утвердились по соседству с нами. Как же афинянам не погибнуть, когда Сицилия будет против них, так как вся она соединится, когда благодаря нашей коннице они в состоянии будут удаляться лишь на короткое расстояние от своей корабельной стоянки и от палаток с необходимыми запасами? Вообще я убежден, что афиняне не в состоянии утвердиться на суше: настолько наша боевая подготовка представляется мне превосходящею их силы".

"Впрочем, как я сказал, афиняне сами понимают это и умеют, я знаю, охранять свои личные интересы, здешние же люди измышляют несуществующее и то, что не может осуществиться. Не теперь впервые, но давно уже, я знаю, подобными и еще более злонамеренными речами и действиями они желают навести ужас на всех вас и тем достигнуть власти над государством. Я боюсь, однако, как бы своими многократными попытками они, наконец, не достигли цели. Мы же трусим, прежде чем попадаем в беду, принять меры предосторожности и, постигнув козни, привлечь виновных к ответственности. Разумеется, по этой-то причине государство наше редко пользуется спокойствием; наоборот, оно часто страдает от междоусобиц и ведет войны не столько с внешними врагами, сколько с внутренними, иногда терпит даже тирании и незаконные династии. Если только вы пожелаете следовать за мною, я постараюсь никогда не допускать ничего подобного; большинство из вас я уговорю подвергать каре замышляющих такие козни, и не только уличенных на месте преступлений (накрыть их трудно), но и тех, которые хотят что-нибудь учинить, да не в силах. Ведь нужно охранять себя не только от действий внутренних врагов, но и от замыслов их; не принявший мер предосторожности пострадает сам. Что же касается немногих отдельных личностей, то я думаю вернее всего отвратить их от злодеяний тем, что я буду изобличать одних, принимать меры предосторожности против других, наставлять третьих. И в самом деле, я много раз уже размышлял о том, чего желаете вы, молодые? Быть может, достигнуть должностей теперь же? Но это противно закону; и такой закон установлен не с целью унижать вас, когда вы можете занимать должности, но ввиду того, что вы неспособны еще к занятию их. Почему же вам не управляться одним законом наравне с большинством? И разве справедливо было бы гражданам одного государства пользоваться неодинаковыми правами? Но кто-нибудь может возразить, что демократический строй и бессмыслен, и несправедлив, что люди, обладающие средствами, вместе с тем более способны и управлять всего лучше. Я же прежде всего утверждаю, что под демосом разумеется все население в его совокупности, а под олигархией только часть его; далее, хотя люди богатые -- наилучшие охранители имущества, но наилучшие советники -- люди рассудительные, а большинство, после того как заслушано дело, -- наилучший судья. Притом же все эти классы граждан частично, как и все в совокупности, имеют равную долю участия при демократическом строе. Напротив, олигархический строй, предоставляя большинству граждан принимать свою долю в опасностях, не только в большей мере {Чем большинство.} пользуется выгодами, но и всецело присваивает их себе. Тот порядок, к которому стремятся знатные и молодые из вас, не может удержаться в большом государстве".

"Вы и теперь, неразумнейшие из эллинов, каких я знаю, не понимаете еще, что напрашиваетесь на беду; или же вы -- величайшие плуты, если сознательно дерзаете на это. Но опомнитесь, наконец, или, переменив ваш образ мыслей, позаботьтесь о том, как приумножить общее всем нам благополучие государства; подумайте о том, что честным из вас достанется при этом не только равная, но большая доля благополучия, нежели всей массе населения. Если же вы преследуете другие цели, то имейте в виду, что вы подвергаетесь опасности потерять все. {Вследствие изгнания или смерти, если вы будете побеждены в борьбе с противною партиею.} Выкиньте из головы всякого рода вести, так как вы имеете дело с людьми, которые постигают ваши намерения и не склонны потакать вам. Ведь если афиняне действительно явятся сюда, наше государство отразит их достойным образом, и у нас есть стратеги, которые позаботятся об этом. Если же все это неправда, в чем я не сомневаюсь, то государство не убоится ваших вестей настолько, чтобы, избрав вас в начальники, собственными руками наложить на себя иго рабства. Оно само позаботится о себе и привлечет вас к ответу за ваши речи, преследующие то же, что и ваши поступки; оно под влиянием этих толков не даст лишить себя свободы, которою пользуется; напротив, постарается спасти ее, принимая действительные меры предосторожности и не поддаваясь вам".

Вот что сказал Афинагор. Тогда поднялся один из стратегов и, не дав никому другому выступить с речью, сказал в соответствии с данными обстоятельствами следующее. "Неблагоразумно тем или иным ораторам укорять друг друга, а слушателям допускать взаимные укоризны. Сообразно получаемым известиям следует скорее позаботиться о том, чтобы мы, каждый в отдельности и все государство, хорошо приготовились к отражению врагов. Если бы даже оказалось, что ничего этого не потребуется, то для государства не произойдет никакого ущерба от того, что оно украсится лошадьми, вооружением и вообще всем, что придает блеск войне: ведь забота об этом и ревизия всего будут лежать на нас, стратегах. Не будет никакого вреда и от того, если мы разошлем послов по городам {Вероятно, Сицилии и южной Италии, населенным греками.} для разведок и для принятия иных полезных мер. Кое о чем мы уже позаботились, и обо всем, что мы узнаем, мы вам доложим".

После этих слов стратега собрание сиракусян было распущено.

Между тем афиняне и все союзники их были уже у Керкиры. Прежде всего стратеги произвели оконнательный смотр флота и выстроили его в таком порядке, в каком он должен был войти в гавань и занять стоянку, разделили флот на три части и каждой из них назначили по жребию особого главнокомандующего, чтобы им при совместном плавании не терпеть нужды в воде, в гаванях и в съестных припасах во время высадок на берег, сверх того, чтобы воины лучше соблюдали порядок и легче слушались команды, будучи подчинены по эскадрам особому стратегу. Потом стратеги выслали вперед три корабля в Италию и Сицилию с приказанием разведать, какие города примут их к себе. Этим кораблям велено было также выйти навстречу флоту заранее, чтобы ему пристать к берегу уже по получении сведений. После этого афиняне снялись со стоянки у Керкиры и направились к Сицилии со следующими силами: всего было у них сто тридцать четыре триеры и два пятидесятивесельных родосских судна. {Родосские государства платили тогда дань афинянам.} Афинских триер в этом числе было сто, из них шестьдесят быстроходных, а сорок для перевозки войска; остальной флот принадлежал хиосцам и прочим союзникам. {Главным образом мефимнянам и керкирянам.} Всех гоплитов было пять тысяч сто человек, из них афинян, значившихся в списках, тысяча пятьсот, семьсот фетов в качестве корабельных воинов; прочие участники похода были союзники, одни из числа афинских подданных, другие -- аргивяне в числе пятисот, да из мантинеян и других аркадян двести пятьдесят наемников. Стрелков было всего четыреста восемьдесят человек, из них критян восемьдесят, семьсот родосских пращников, сто двадцать легко вооруженных мегарских изгнанников {IV. 742.} и один корабль для перевозки лошадей с тридцатью конными воинами. Столь многочисленно было первое войско, отправлявшееся на войну морем. За ним следовали грузовые суда с необходимыми запасами, а именно тридцать судов с хлебом, с хлебопеками, каменщиками, плотниками и со всеми строительными орудиями, сто барж, по принуждению участвовавших в походе наряду с грузовыми судами. Добровольно с торговыми целями шли за войском много других барж и грузовых судов. Все это переправлялось в то время вместе с войском от Керкиры через Ионийский залив. Весь флот прибыл частью к мысу Япигию, частью к Таранту и другим пунктам, какие отдельные эскадры находили удобными для высадки. Корабли шли вдоль Италии. Тамошние города не пропускали их ни на рынок, ни в городские стены, позволяя только запасаться водою и бросать якорь, -- так поступили именно Тарант и Локры, -- пока флот не прибыл к италийскому мысу Регию. Здесь отдельные эскадры стали уже соединяться, и так как регияне не допускали экипажа в свои стены, то войско расположилось лагерем за городом подле святыни Артемиды, куда регияне доставили ему и провиант; потом экипаж вытащил корабли на берег и там отдохнул. С региянами афиняне вступили в переговоры и требовали, чтобы они, как халкидяне, {Регий -- колония халкидян.} подали помощь леонтинцам, также халкидянам. Но регияне отвечали, что они будут соблюдать нейтралитет и поступят согласно с решением прочих италийцев. Афиняне стали обдумывать, какой наилучший образ действия повести им относительно Сицилии, а вместе с тем поджидали передовых кораблей из Эгесты с целью удостовериться, действительно ли имеются там те денежные средства, о которых гонцы говорили в Афинах. {VI. 82.}