Тем временем сиракусяне получали с разных сторон и, между прочим, от своих соглядатаев достоверные известия о том, что неприятельский флот находится у Регия. Вследствие этого они стали готовиться вполне единодушно и оставили прежнее недоверие. К сикулам посланы были частью гарнизоны, частью посольства; гарнизоны послали сиракусяне и в те укрепления, которые находятся в стране, а в городе производили смотр вооружению и коннице, чтобы удостовериться, все ли имеется в полном составе, принимали и прочие меры, вызываемые войною близкой, почти что наступившей.

Между тем три передовых корабля явились из Эгесты к афинянам в Регий и сообщили, что денег, обещанных эгестянами, нет -- имеется всего-навсего тридцать талантов. {Около 43 850 руб.} Стратегами тотчас овладело уныние, потому что на первых же порах им пришлось встретиться с такою неудачею; к тому же регияне, которых афиняне прежде всего начали склонять на свою сторону и на которых они больше всего могли рассчитывать как на родственников леонтинцев и всегдашних друзей своих, не желали принимать участие в походе. Для Никия известие об эгестянах не было неожиданностью, для двух других стратегов {Алкивиада и Ламаха.} оно казалось довольно непонятным. Эгестяне же, когда явились к ним первые афинские послы для осмотра их денежных средств, придумали такого рода хитрость: они привели послов в святыню Афродиты на Эрике и показали им посвящения -- фиалы, энохои, курильницы и немало прочей утвари; все это, как сделанное из серебра, выглядело гораздо дороже сравнительно с действительною малою стоимостью. Кроме того, частные лица устраивали приемы прибывшим на триерах послам, причем золотую и серебряную посуду они собрали со всей Эгесты, вытребовали ее и из ближайших финикийских и эллинских городов, и каждый хозяин выставлял ее во время угощений как свою собственную. Так как все пользовались большею частью одною и тою же посудою, которая поэтому везде появлялась в большом количестве и производила сильное впечатление на прибывших с триерами афинян, то, по возвращении в Афины, послы повсюду и распустили слух, будто они видели огромные богатства. Будучи обмануты сами, послы в то время ввели в обман и остальных афинян; а когда теперь распространилось известие, что в Эгесте денег нет, послы подверглись жестоким укорам со стороны воинов. Стратеги же стали совещаться, как им быть ввиду создавшегося положения.

Никий предлагал плыть со всем войском на Селинунт, что и было главнейшей целью экспедиции. Если эгестяне доставят денежные средства для всего войска, говорил Никий, то можно будет принять сообразное с этим решение, в противном случае потребовать от них выдачи содержания для тех шестидесяти кораблей, которые они просили для себя. Оставшись на месте, можно будет принудить селинун-тян к миру силою или при помощи соглашения, потом пройти с флотом мимо остальных городов, развернуть перед ними могущество афинского государства и показать готовность его помогать своим друзьям и союзникам, а затем возвратиться домой в том случае, если вследствие какого-нибудь неожиданного события афиняне не в состоянии будут в короткое время сделать что-либо для Леонтин или привлечь на свою сторону некоторые другие города. Не должно рисковать судьбою государства, растрачивая собственные средства. Алкивиад возразил, что, выступив в поход со столь значительными силами, не подобает возвращаться домой со срамом и без результатов. Напротив, следует разослать глашатаев во все города, за исключением Селинунта и Сиракус, и попытаться отторгнуть одну часть сикулов от сиракусян и приобрести дружбу другой, чтобы получать от них провиант и войско. Прежде всего нужно действовать увещанием на мессенян, {Которые ранее были короткое время афинскими союзниками: III. 904; IV. 11.} так как город их, первый в Сицилии на морском пути, в особенности удобен для высадки и будет служить гаванью для флота и удобнейшим операционным базисом. Привлекши на свою сторону сицилийские города и зная, с кем в союзе каждый из них будет вести войну, следует уже напасть на Сиракусы и Селинунт, если селинунтяне не примирятся с эгестянами, а сиракусяне не дозволят афинянам возвратить леонтинцев на их места жительства. Ламах говорил, что должно плыть прямо на Сиракусы и возможно скорее дать битву у самого города, пока жители его еще не приготовились и находятся в величайшем смущении. Каждое войско, говорил Ламах, вселяет наибольший страх вначале; если же пропустить время и не явиться тотчас, неприятель снова овладевает собою и с большим презрением относится к нападающим, когда их увидит. Напротив, если они нападут внезапно, пока неприятель еще в ожидании и страхе, то, наверное, одержат победу, и неприятель будет повергнут в ужас всем: и внешним видом нападающих, которых в таком случае ему покажется очень много, и ожиданием предстоящего поражения, больше же всего неминуемою опасностью битвы. Вероятно также, продолжал Ламах, многие сиракусяне будут захвачены на полях за городом, так как они не ждут нашего появления; ввиду того, что они будут заняты перенесением своего имущества в город, войско, утвердившись после победы подле города, не будет терпеть недостатка в средствах; тогда уже и остальные сицилийцы тем менее пожелают вступить в союз с сиракусянами, а скорее перейдут на сторону афинян и не будут медлить в ожидании того, кто возьмет верх. По возвращении из Сиракус, заключил Ламах, нужно будет избрать корабельной стоянкой и операционным базисом Мегары, {Гиблейские.} в то время покинутые жителями и отстоящие недалеко от Сиракус как по морю, так и по суше.

Хотя Ламах и предлагал все это, все же он присоединился к мнению Алкивиада. Затем Алкивиад на собственном корабле переправился в Мессену и с жителями ее вступил в переговоры о заключении союза, но уговорить их не мог и возвратился в Регий: мессеняне отвечали, что в город его не пустят, запастись же съестными припасами предоставляется ему за городом. Немедленно после этого стратеги снарядили из всего флота шестьдесят кораблей и, взяв с собой необходимые запасы, направились вдоль берега к Наксу, оставив остальное войско с одним из своих товарищей по стратегии {Никием.} у Регия. Наксияне приняли афинян в свой город, и они пошли вдоль берега к Катане. Так как катаняне не принимали их (там были сторонники сиракусян), то афиняне переправились к реке Терии, провели там ночь, а на следующий день пошли на Сиракусы, выстроив в одну линию все свои корабли. Лишь десять кораблей посланы были вперед к большой гавани, чтобы удостовериться в том, есть ли какой-нибудь флот на море. Кораблям этим велено также было, подплыв к городу, возвестить через глашатая, что они, афиняне, явились в силу союза и родства для возвращения леонтинцев в родную землю; поэтому, если есть кто из леонтинцев в Сиракусах, пусть безбоязненно переходит к афинянам как к друзьям и благодетелям своим. Когда глашатай провозгласил это и афиняне осмотрели город, гавани и окрестности, которые должны были служить им операционным базисом в войне, они возвратились опять в Катану. На состоявшемся народном собрании жители Катаны не соглашались принимать афинское войско, стратегам же предложили войти в город и, если угодно, выступить в собрании. Пока держал речь Алкивиад и находившиеся в городе граждане со вниманием следили за происходившим народным собранием, воины незаметно проломали небольшие, плохо вделанные в стену, ворота, вошли в город и делали покупки на рынке. Те из катанян, которые держали сторону сиракусян, увидев войско в городе, сильно перепугались и немедленно тайком бежали из города. Таких было немного; прочие граждане постановили заключить союз с афинянами и предлагали им переправить остальное войско из Регия. Отплыв после этого в Регий, афиняне теперь уже со всем войском направились к Катане и, по прибытии на место, занялись устройством лагеря. Тогда же афиняне получили известие из Камарины, что, если они придут, камариняне присоединятся к ним и что сиракусяне снаряжают флот. После этого афиняне со всем флотом направились сначала вдоль берега против Сиракус, но, не найдя там ни одного снаряженного корабля, возвратились затем к Камарине, пристали к открытому берегу и отправили в город глашатая. Камариняне отказывались принять их, ссылаясь на клятвенное обязательство принимать афинян только в том случае, когда они будут приходить к ним на одном корабле, исключая только, если бы сами камариняне призвали их в большем числе. Афиняне удалились ни с чем. На пути они высадились где-то в сиракусских владениях и разграбили местность; но когда появилась на помощь сиракусская конница и перебила несколько человек рассеявшихся легковооруженных, афиняне отступили в Катану.

Здесь они застают корабль "Саламинию", {III. 331.} явившийся из Афин за Алкивиадом, с приказанием возвратиться ему домой для оправдания от обвинений, предъявленных ему государством, и за несколькими другими воинами, из которых одни вместе с Алкивиадом уличались на основании доноса в кощунстве над мистериями, а другие также и в повреждении герм. Дело в том, что афиняне после отплытия войска продолжали расследование преступления, касающегося мистерий и герм; не проверяя показаний доносчиков и вследствие подозрительности все принимая на веру, они хватали и сажали в оковы вполне безупречных граждан по показаниям людей порочных. Им казалось более полезным расследовать дело и открыть виновных, нежели, считаясь с порочностью доносчика, оставить строгий розыск и тем дать возможность ускользнуть от наказания человеку виновному, хотя бы он и пользовался незапятнанною репутацией. Народ знал по слухам, насколько тяжела стала под конец тирания Писистрата и сыновей его, знал также, что она низвергнута была не самими афинянами и не Гармодием, но лакедемонянами, а потому постоянно был в тревоге и ко всему относился подозрительно.

Отважная попытка Аристогитона и Гармодия вызвана была случайной любовной историей. Более подробным изложением ее я докажу, что даже афиняне, не говоря уже о прочих эллинах, не имеют о своих тиранах и вообще о своем прошлом никаких точных сведений. Дело было так. Когда Писистрат в старости умер тираном, {Вероятно, в 528/527 г. до Р. X.} власть получил не Гиппарх, как думает большинство, но Гиппий, старший из сыновей. Был в то время Гармодий, блиставший юношеской красотой. Один из горожан, Аристогитон, гражданин среднего состояния, находился с ним в любовной связи. Гиппарх, сын Писистрата, покушался было соблазнить Гармодия, но безуспешно, что Гармодий и открыл Аристогитону. Тот как влюбленный сильно огорчился и, опасаясь как бы Гиппарх при своем могуществе не овладел Гармодием силою, немедленно составил замысел, насколько был в силах по своему положению, ниспровергнуть тиранию. Между тем Гиппарх снова стал соблазнять Гармодия, но успел не больше прежнего; действовать по отношению к нему насилием он вовсе не хотел, а готовился осрамить Гармодия будто не за это, {Т. е. не за то, что Гармодий отклонил поползновения Гиппарха.} но по какому-нибудь незаметному поводу. И в самом деле, власть Гиппарха вообще не была тягостна для большинства и не возбуждала ненависти. Как тираны Писистратиды в течение очень долгого времени поступали благородно и разумно, взимали с афинян только двадцатую часть получаемых ими с земли доходов, прекрасно украсили их город, выдерживали войны и совершали жертвоприношения в святынях. В остальном государство управлялось ранее установленными законами, за исключением того, что Писистратиды всегда заботились о том, чтобы назначить на государственные должности кого-либо из своих родственников. Как другие Писистратиды, так и носивший имя деда Писистрат, сын получившего тиранию Гиппия, исправлял должность архонта в Афинах в течение года. В свою бытность архонтом Писистрат посвятил на агоре жертвенник двенадцати божествам и жертвенник Аполлону в святыне Аполлона Пифийского. Впоследствии афинский народ при помощи пристройки удлинил жертвенник, стоявший на агоре, и уничтожил надпись на нем; но на жертвеннике в святыне Аполлона Пифийского и теперь еще видна следующая надпись неповрежденными письменами:

Гиппия сын, Писистрат, на удел Пифийского Феба,

Власти своей в похвалу, памятник этот воздвиг.

Что власть получил Гиппий как старший из братьев, я точно знаю и утверждаю это на основании имеющихся у меня сведений с большею, нежели другие, достоверностью. В этом, впрочем, можно убедиться и из дальнейшего рассказа. Оказывается, что из всех законных братьев один Гиппий имел сыновей, о чем свидетельствуют как жертвенник, так и стела, поставленная на афинском акрополе, где говорится о бесправии тиранов; на ней не обозначены ни дети Фессала, ни Гиппарха, но пять сыновей Гиппия, которые у него были от Мирсины, дочери Каллия, внучки Гиперохида; естественно, первым женился старший. Далее, на этой же стеле имя Гиппия стоит непосредственно за именем отца, по всей вероятности, потому что он был старшим и наследовал от него тиранию. Мне кажется также, что Гиппий не мог бы столь легко и быстро достигнуть тирании, если бы Гиппарх умер тираном, а он сам попытался в тот же момент утвердить свою власть. Однако именно потому, что он заранее приучил граждан бояться его и держал в строгой дисциплине своих наемных телохранителей, Гиппий и располагал в избытке мерами безопасности и не очутился в затруднительном положении, как это было бы свойственно младшему брату, не свыкшемуся с властью путем предварительного постоянного общения с нею. Гиппарх же приобрел известность вследствие постигшего его несчастья, а впоследствии к этому прибавилась молва, будто он-то и был тираном. Итак, Гиппарх нанес оскорбление отвергнувшему его поползновения Гармодию в таком виде, как он замышлял. Писистратиды пригласили было сестру Гармодия, девушку, нести корзину в какой-то процессии, а потом устранили ее, говоря, что она как недостойная этой чести вовсе и не была приглашена. Гармодий чувствовал себя тяжко обиженным, а из-за него Аристогитон, конечно, еще больше озлобился. Они условились насчет всего прочего с теми лицами, которые должны были сообща с ними привести в исполнение заговор, и выжидали Великих Панафиней, единственного дня, когда все граждане могли, не возбуждая подозрений, собраться вооруженными, чтобы сопровождать процессию. Гармодий и Аристогитон должны были начать, а прочие заговорщики тотчас напасть вместе с ними на телохранителей Гиппия. Заговорщиков для большей безопасности было немного: они надеялись, что каково бы ни было число лиц, отважившихся на такое дело, даже непредупрежденные граждане, коль скоро они вооружены, немедленно присоединятся к ним, чтобы добыть себе свободу. Когда наступил праздник, Гиппий с телохранителями был за городом в местности, именуемой Керамиком, и распоряжался всеми подробностями, касающимися предстоящей процессии. Гармодий и Аристогитон уже с кинжалами в руках выступили вперед для исполнения замысла. Увидев, что один из заговорщиков дружески беседует с Гиппием (Гиппий был легко доступен для всех), они испугались при мысли, что на них сделан донос и что они тотчас будут схвачены. Поэтому они решили, если окажется возможным, отмстить прежде своему обидчику, {Гиппарху.} из-за которого, собственно, они и пошли на такой риск, немедленно устремились к воротам в городе и встретили Гиппарха подле так называемого Леокория. {I. 202.} Тотчас, не рассуждая, они бросились на него и оба в сильнейшей ярости, внушаемой одному любовным чувством, другому нанесенным оскорблением, стали наносить Гиппарху удары и убили его. Один из них, Аристогитон, когда сбежалась толпа, в этот момент избежал рук телохранителей, но затем был схвачен и погиб тяжкою смертью. Гармодий был убит тут же. Когда Гиппию дано было знать об этом в Керамик, он отправился тотчас не на место происшествия, но к вооруженным участникам процессии, прежде чем они благодаря отделявшему их расстоянию что-либо узнали. Придав лицу своему такое выражение, что те не догадались о случившемся, Гиппий указал им определенное место и велел удалиться туда без вооружения. Они отошли в ожидании каких-либо распоряжений от Гиппия, а он приказал наемникам тайно захватить оружие и тотчас отделил тех, кого он считал виновными, и сверх того всех, кто оказался с кинжалом; щит и копье обыкновенно имели при себе участники процессий. Таким-то образом огорчение возлюбленного {Гармодия.} дало толчок заговору, а внезапный сильный страх побудил Гармодия и Аристогитона к необдуманному отважному выполнению его. После этого тирания стала более суровой для афинян. Страх Гиппия за себя теперь усилился, и он казнил многих граждан, а вместе с тем стал обращать свои взоры за пределы Афин в надежде найти себе где-либо на случай переворота верное убежище. Между прочим, он, афинянин, выдал дочь свою Архедику замуж за уроженца Лампсака, {I. 1385.} именно за Эантида, сына лампсакского тирана Гиппокла, зная, что Гиппокл и Эантид пользуются большим значением у царя Дария. В Лампсаке есть и гробница Архедики со следующей надписью:

Гиппия дщерь, Архедику, здесь недра земли сокрывают,