Гиппия, что превзошел доблестью сверстников всех.

Но хоть и были царями отец ее, муж, братья и дети,

Все же надменности злой не было в сердце у ней.

Еще три года Гиппий был тираном в Афинах; на четвертый год он был низложен лакедемонянами (510 г.) и теми из Алкмеонидов, которые находились в изгнании. Согласно договору Гиппий удалился в Сигей и в Лампсак к Эантиду, а оттуда к царю Дарию. На двадцатом году после этого, уже стариком, он выступил в поход (490 г.) к Марафону вместе с персами.

Имея в виду эти события и все, что было известно о них по рассказам, афинский народ в описываемое нами время негодовал, относился подозрительно к тем, которые навлекали на себя обвинение в деле, касающемся мистерий, и решил, что все это учинено заговорщиками с целью установить олигархию или тиранию. Вследствие такого возбуждения народа многие видные граждане сидели уже в тюрьме, и делу не предвиделось конца; напротив, с каждым днем ожесточение народа усиливалось, и число арестуемых все возрастало. Тогда один из заключенных, которого считали наиболее виновным, по внушению кого-то из товарищей по заключению, сделал признание, правдивое ли, или ложное, неизвестно: предположения делались и в ту и в другую сторону, но как тогда, так и впоследствии никто не мог сказать ничего достоверного о виновниках преступления. Итак, один из заключенных убедил другого сознаться, говоря, что хотя он и невиновен, но своим сознанием добудет себе безнаказанность и спасет себя, а государство избавит от царящей в нем подозрительности: не наказуемым сознанием он спасется вернее, нежели запирательством и судебным процессом. Тот и показал по делу о гермах на себя и на других. Народ с радостью ухватился за это показание, которое считал достоверным, тем более, что прежде страшился при мысли: а вдруг ему не удастся открыть заговорщиков против демократии. Обличитель и с ним все другие, на которых не было указано обвинения, были тотчас освобождены, а над обвиненным народ учинил судебное разбирательство, причем все захваченные были казнены, а бежавшие приговорены к смерти и головы их сверх того оценены. Заслуженно ли понесли наказание потерпевшие, осталось неизвестным, но всему государству, при сложившихся тогда обстоятельствах, это принесло очевидную пользу. Что касается Алкивиада, то, вследствие наущения врагов, которые напали на него еще до выступления в поход, афиняне были сильно недовольны им. Когда дело о гермах представилось им выясненным, тогда, конечно, стало казаться им еще более вероятным, что и кощунство над мистериями, в котором Алкивиад был заподозрен, совершено им по тем же побуждениям, вследствие заговора против демократии. К тому же случилось, что в то время, когда афиняне были в смущении по поводу всего этого, небольшое лакедемонское войско, для каких-то сношений с беотянами, продвинулось до Истма. Афиняне решили, что войско лакедемонян явилось по проискам Алкивиада и по уговору с ним, а не ради беотян, и полагали, что государство было бы предано неприятелю, если заблаговременно не были на основании доносов арестованы подозрительные лица. Одну ночь афиняне провели даже вооруженные в храме Тесея, что на акрополе. {Местоположение неизвестно.} В то же время друзья Алкивиада в Аргосе были заподозрены в том, что они покушаются на демократию, и афиняне вследствие этого выдали тогда аргивскому народу на казнь тех заложников аргивян, которые были помещены на островах. {V. 841.} Таким образом все возбуждало подозрение против Алкивиада. Афиняне желали предать его суду и казнить; с этою-то целью они и послали в Сицилию корабль "Саламинию" за ним и другими лицами, названными в доносе. Приказ гласил, что Алкивиад должен следовать за посланными, чтобы защитить себя от обвинений; арестовать его афиняне не велели, не желая производить сенсации ни среди своего войска в Сицилии, ни среди врагов; главным же образом они желали удержать на месте мантинеян и аргивян, которых, по их мнению, именно Алкивиад склонил принять участие в походе. {VI. 293.} Алкивиад и другие граждане, заподозренные вместе с ним, отплыли из Сицилии на его собственном корабле вслед за "Саламинией", направляясь будто бы в Афины. Но когда они были в области Фуриев, они отказались следовать за "Саламинией", покинули свой корабль и скрылись: при злостных обвинениях, на них взведенных, они побоялись явиться на суд. Афиняне с "Саламинии" некоторое время искали Алкивиада и его спутников, но, так как их нигде нельзя было обнаружить, отплыли домой. С этой поры Алкивиад стал уже изгнанником и вскоре переправился на судне из Фуриев в Пелопоннес. Афиняне заочно приговорили к смерти его и его спутников.

После этого оставшиеся в Сицилии афинские стратеги {Никий и Ламах.} разделили войско на две части, причем каждый получил свою часть по жребию, и со всем войском направились к Селинунту и Эгесте, желая убедиться, дадут ли эгестяне деньги, а также разведать положение дел в Селинунте и разузнать о распрях селинунтян с эгестянами. {Очевидно, афиняне принялись за осуществление плана Никия. VI. 47.} На пути вдоль берега они имели с левой стороны Сицилию, именно ту часть ее, которая обращена к Тирренскому заливу, и пристали к Гимере, единственному эллинскому городу в этой части Сицилии, но не были приняты гимерянами и пошли дальше. На пути они взяли Гиккары, городок сиканов, враждебный эгестянам; лежал он при море. Поработив этот город, афиняне передали его эгестянам, которые прислали сюда свою конницу, сами же с пехотою направились через землю сикулов, пока не дошли до Катаны, между тем как корабли их с пленными обогнули Сицилию. Из Гиккар Никий немедленно направился к Эгесте и, условившись с эгестянами насчет всего прочего, взял у них тридцать талантов {Около 44 000 руб.} и снова явился к войску; пленных афиняне продали, выручив за них сто двадцать талантов. {Около 176 000 руб.} Афиняне отправили также к тем сикулам, которые были с ними в союзе, приказ поставлять войско. С половиною своего войска афиняне подошли к Гибле Гелейской, неприятельскому городу, но не взяли ее. Летняя кампания приходила к концу.

В начале следующей зимней кампании афиняне стали тотчас готовиться к походу на Сиракусы, а сиракусяне со своей стороны готовились к нападению на афинян. Так как афиняне не напали на них тотчас же, чего сиракусяне со страхом ожидали вначале, то с каждым днем последние становились смелее. Потом, когда они увидели, что афиняне направляются на противоположный берег Сицилии и держатся на большом расстоянии от них, что, дойдя до Гиблы, они тщетно пытались взять ее силою, они прониклись еще большим презрением к неприятелю и, как обыкновенно действует толпа при уверенности в своих силах, требовали от стратегов вести их на Катану, так как афиняне не идут на них. Конные воины сиракусян с целью соглядатайства постоянно гарцевали перед войском афинян и, издеваясь над ними, между прочим, спрашивали, не явились ли они скорее для того, чтобы вместе с ними, сиракусянами, поселиться на чужой земле, а не для того, чтобы возвратить леонтинцев на их собственную землю. Афинские стратеги узнали это и желали отвлечь всех сиракусян возможно дальше от города, чтобы тем временем самим подойти на кораблях к Сиракусам в течение ночи и спокойно на удобном пункте расположиться лагерем. Стратеги были убеждены, что сделают это с меньшим успехом, если высадятся с кораблей на виду у вооруженного войска, или если замечено будет их движение по суше; дело в том, что сиракусская конница, при ее многочисленности, могла бы причинить сильный урон афинскому легковооруженному войску и обозу при отсутствии у афинян конницы; в первом же случае, думали афиняне, они займут пункт, на котором не потерпят чувствительного урона от неприятельской конницы. Сведения о местности подле святилища Зевса Олимпийского, которую афинские стратеги действительно заняли, они получили от следовавших за ними сиракусских изгнанников. Для осуществления своего плана стратеги придумали следующую хитрость. К сиракусянам они послали верного человека, которого сиракусские стратеги также считали и своим приятелем. Человек этот, по происхождению катанянин, заявил им, что он пришел из Катаны от людей, поименно известных сиракусянам за их сторонников, из числа тех, какие остались еще в городе. Он говорил, что афиняне ночуют в городе далеко от своей стоянки и что, если сиракусяне решатся в назначенный день на заре напасть со всем войском на неприятельский лагерь, то они сами отрежут находящихся у них афинян и сожгут корабли, а сиракусяне, атаковав укрепление, огражденное палисадом, легко овладеют неприятельским лагерем. Катанян, желающих помочь этому предприятию, много, говорил он; они уже наготове, и сам он явился от них. Сиракусские стратеги, вообще уверенные в своих силах и без того предполагавшие идти на Катану, тем с более неосторожным доверием отнеслись к этому человеку и, тотчас условившись о дне, когда явятся в Катану, отпустили его обратно, а сами отдали приказ всем сиракусянам выйти из города (из союзников их были уже налицо селинунтяне и некоторые другие). Когда все приготовления к походу были окончены и условленный день наступил, сиракусяне вышли к Катане и провели ночь у реки Симефа в Леонтинский области. Узнав о наступлении сиракусян, афиняне собрали все свое войско, а также всех присоединившихся к ним сикулов и других союзников, {Эгестян, катанян и наксиян, а также бежавших леонтинцев.} взошли на корабли и грузовые суда и в течение ночи направились морем на Сиракусы. На заре афиняне стали высаживаться для разбивки лагеря против святилища Зевса Олимпийского. Между тем сиракусская конница, раньше остального войска подошедшая к Катане, узнала, что все афинское войско вышло в море, повернула назад и известила об этом пехоту; тогда вернулось все войско сиракусян и поспешило к городу на защиту. Так как сиракусянам предстояло пройти длинный путь, то афиняне тем временем спокойно разбивали лагерь на удобном месте, откуда они могли бы во всякое время начать битву и где конница сиракусян и в сражении, и до сражения тревожила бы их меньше всего. Действительно, с одной стороны их прикрывали окопы, дома, деревья и болото, {На правом берегу Анапа, к югу от афинского лагеря.} а с другой -- обрывы. Кроме того, афиняне нарубили растущих поблизости деревьев, снесли их к морскому берегу и вдоль кораблей возвели укрепление, окруженное палисадом. Наконец, подле Даксона, где доступ для неприятелей был наиболее легок, афиняне поспешно возвели укрепление из отборных камней и из брусьев и разрушили мост на Анапе. Во время этих приготовлений никто не выходил из города и не мешал афинянам. Первою явилась конница сиракусян, а затем собралась и вся их пехота. Сначала неприятели подошли близко к афинскому лагерю, но потом, так как афиняне не выходили против них, сиракусяне отступили и, перейдя Элорскую дорогу, расположились на ночлег.

На следующий день афиняне и союзники стали готовиться к бою и выстроились в следующем порядке: правое крыло занимали аргивяне и мантинеяне, центр -- афиняне, а левое крыло -- все прочие союзники. Половина их войска выступила вперед, будучи выстроена по восемь человек в шеренге, другая половина держалась близ палаток, выстроившись в карэ также по восемь в шеренге. Им велено было внимательно следить за тем, где какой-либо части войска придется всего тяжелее, -- туда и идти на помощь. Обозную прислугу они поместили внутри резерва. Сиракусяне выстроили своих гоплитов по шестнадцать человек в шеренгу; это были все сиракусяне и явившиеся союзники (а к ним явились на помощь в наибольшем числе селинунтяне, потом конница гелеян, всего около двухсот человек, из камаринян около двадцати конных воинов и около пятидесяти стрелков). Конницу сиракусяне поставили у правого фланга, в числе не менее тысячи двухсот человек, а подле нее метателей дротиков. Так как афиняне собрались напасть первые, то Никий, обходя контингента отдельных государств и все войско, обратился к нему со следующим воззванием.

"К чему, воины, прибегать к многословному увещанию нам, которые собрались на такого рода битву? Мне кажется, наша подготовленность более способна внушить бодрость духа, нежели красиво сочиненные речи при слабости войска. Там, где рядом стоим мы, аргивяне, мантинеяне, афиняне и первые из островитян, {Особенно имеют в виду родосцы и хиосцы.} неужели с такими и столь многочисленными союзниками всякий из нас не питает большой уверенности в победе, особенно над теми, которые вышли сражаться против нас всею массою, без разбора, не так, как мы, к тому же еще над сицилийцами, которые кичатся перед нами, но не устоят против нас, потому что военное искусство их ниже их смелости? Каждый из вас должен представить себе и то, что мы далеко от родины, что вблизи вас нет дружественной земли, разве вы сами приобретете таковую оружием. Я хорошо знаю, что мои напоминания вам противоположны тем, какими неприятели наши поощряют друг друга: они говорят, что за отечество предстоит борьба, а я напоминаю вам, что вы не на родной земле, что здесь необходимо победить, чтобы не пришлось возвращаться отсюда с затруднениями -- ведь нас будет теснить многочисленная конница. Итак, вспомнив о том, что вы собою представляете, идите смело на врагов и имейте в виду, что наше теперешнее стеснительное и затруднительное положение более для нас страшно, чем сам неприятель".

После этого воззвания Никий тотчас повел войско вперед. Сиракусяне в этот момент не ждали, что должны уже будут сражаться, и некоторые из них даже ушли в город, так как находились вблизи него; другие при всей поспешности, с какою бежали, запоздали, и каждый становился, где попало, лишь бы примкнуть к главной массе войска. И в этом сражении, и во всех других сиракусяне не уступали афинянам ни в энергии, ни в отваге; не уступали они афинянам и в мужестве, насколько простиралось их военное искусство; но там, где этого искусства недоставало, они, хотя и невольно, вынуждены были отказаться от своих намерений. Сиракусяне, не ожидая, что афиняне нападут на них первые, принуждены были со всею поспешностью приготовиться к обороне; тем не менее они взялись за оружие и тотчас пошли навстречу врагу. С обеих сторон сражение открыли сначала метатели камней, пращники и стрелки и обращали друг друга в бегство, что обыкновенно случается с легковооруженными. Потом гадатели совершили перед войском установленные жертвы, трубачи заиграли гоплитам атаку, и они пошли вперед. Сиракусянам предстояло сражаться за родину, каждому из них за собственное спасение в настоящем и за свободу в будущем. Из противников их афиняне шли на борьбу за приобретение чужой земли и чтобы в случае поражения не навлечь беды на собственную землю; аргивяне и автономные союзники, -- чтобы приобрести вместе с афинянами то, ради чего они явились сюда, и, победив, снова увидеть свое отечество; союзники подчиненные проявляли ревность главным образом потому, что в случае поражения не надеялись на спасение в данный момент; затем они рассчитывали при этом также и на облегчение своего положения, оказав помощь афинянам в их новых завоеваниях. В последовавшей затем схватке обе стороны долго сопротивлялись друг другу. В это время раздался гром, засверкала молния и полил сильный дождь, что усилило страх воинов, сражавшихся впервые и очень мало знакомых еще с войною. Воины более опытные объясняли себе происходящее временем года; гораздо более смущало их то обстоятельство, что противники не подавались. Прежде всего аргивяне оттеснили левое крыло сиракусян, потом афиняне -- стоявшую против них часть войска; {Центр.} этим разорвана была вся неприятельская линия, и сиракусяне обратились в бегство. Афиняне преследовали неприятеля недалеко: их удерживала многочисленная и непобежденная конница сиракусян, которая ринулась на афинских гоплитов и повсюду, где замечала, что они заходили далеко вперед в своем преследовании, отбрасывала их назад. Но афиняне снова сомкнулись, преследовали неприятеля, насколько позволяла им собственная безопасность, и, возвратившись назад, стали водружать трофей. Со своей стороны сиракусяне собрались у Элорской дороги и, насколько можно было при данных обстоятельствах, выстроились в боевой порядок; все же из своей среды они отправили гарнизон к святилищу Зевса Олимпийского в страхе, как бы афиняне не тронули находившихся там сокровищ. Остальные сиракусяне отступили к городу. Однако афиняне не пошли к святилищу; они подобрали своих убитых, сожгли их на костре и тут же, на поле битвы, заночевали. На следующий день, согласно договору, афиняне выдали сиракусянам убитых (сиракусян и союзников пало около двухсот шестидесяти человек), кости своих убитых собрали (афинян и союзников пало около пятидесяти) и с военной добычей отплыли в Катану. Дело в том, что стояла зима, и афиняне считали пока невозможным продолжать войну с того пункта, где они находились, прежде чем не получат из Афин конницу и не соберут союзников в Сицилии, чтобы не терпеть от решительного превосходства неприятельской конницы. Они желали также собрать предварительно деньги в Сицилии и получить их из Афин, привлечь на свою сторону некоторые государства, которые, как они рассчитывали, скорее перейдут к ним после битвы, заготовить съестные припасы и вообще все нужное с тем, чтобы к весне напасть на Сиракусы.