С этими намерениями афиняне отплыли на зимнюю стоянку в Накс и Катану. Сиракусяне, похоронив своих убитых, созвали народное собрание. Перед ними выступил сын Гермона Гермократ, человек, вообще никому не уступавший в сообразительности, сильный военным опытом и славный мужеством. Он ободрял сиракусян и не допускал их падать духом ввиду случившегося. Не дух их побежден, говорил он; беда произошла от отсутствия порядка в бою; и все-таки они оказались не настолько слабее неприятеля, как можно было ожидать, особенно ввиду того, что они, новички в войне, сражались против опытнейших эллинов, так сказать, мастеров военного дела. Сильно повредили также, говорил Гермократ, многочисленность вождей и многоначалие (действительно, у сиракусян было пятнадцать стратегов) и связанное с отсутствием дисциплины у большинства войска своеволие. Напротив, если у них будет немного стратегов, но зато опытных, которые за эту зиму подготовят тяжеловооруженное войско и доставят вооружение тем, у кого его нет, чтобы возможно больше увеличить число гоплитов, если, сверх того, стратеги будут заниматься с гоплитами вообще военными упражнениями, то сиракусяне, по всей вероятности, сказал Гермократ, одолеют неприятеля: ведь мужество у них есть, а к этому прибавится и дисциплина в сражении. Оба эти качества преуспеют: дисциплина закалится в борьбе с опасностями, а с уверенностью их в военном искусстве и самое мужество станет более неустрашимым. Стратегов нужно выбрать немного, снабдить их неограниченными полномочиями и дать скрепленное клятвою разрешение действовать во всем по собственному усмотрению: таким образом легче будет скрыть то, что необходимо держать в тайне, и приготовить все прочее по определенному плану и без проволочек. Сиракусяне выслушали Гермократа и постановили решение, во всем согласное с его предложением. В стратеги они выбрали самого Гермократа, потом Гераклида, сына Лисимаха, и Сикана, сына Эксекеста, всего троих. Они отправили посольство к коринфянам и лакедемонянам, чтобы получить от них помощь и убедить лакедемонян вести войну с афинянами, в их же интересах, с большею настойчивостью и открыто, чтобы тем самым принудить афинян или вывести свои войска из Сицилии, или отнять у них возможность посылать сицилийским войскам дальнейшие подкрепления.

Находившееся в Катане войско афинян немедленно пошло морем к Мессене в надежде, что она будет предана им изменою; однако направленные к этому старания не привели ни к чему. Объясняется это следующим: когда Алкивиад был уже отозван от должности стратега и знал, что должен будет удалиться в изгнание, он, предвидя то, что должно было случиться, сообщил это друзьям сиракусян, бывшим в Мессене. Последние прежде всего умертвили подозрительных граждан, затем во время происходившей междоусобицы с оружием в руках настояли на том, чтобы не принимать афинян. Простояв пред Мессеною около тринадцати дней, терпя от непогоды, не имея съестных припасов и ничего не добившись, афиняне возвратились в Накс, возвели ограду и укрепления вокруг всего лагеря и зазимовали там. Вместе с тем они отправили триеру в Афины с требованием доставить в начале весны деньги и конницу.

Со своей стороны сиракусяне в эту зиму возводили подле города стену, которая охватила Теменит и тянулась вдоль всей полосы, обращенной к Эпиполам: при меньшем протяжении стены они могли в случае поражения быть легко окружены неприятельскими сооружениями. Мегары сиракусяне также превратили в укрепление, а другое соорудили при святилище Зевса Олимпийского; наконец, все места на морском берегу, где мог высадиться неприятель, они защитили поставленными впереди укреплениями, окруженными палисадом. Кроме того, узнав, что афиняне зимуют в Наксе, сиракусяне со всем войском пошли на Катану; опустошив часть полей катанян, сжегши лагерные палатки афинян, они возвратились домой. Далее, получив сведения, что афиняне в силу союза, заключенного при Лахете, {III. 862.} отправили посольство в Камарину с целью привлечь жителей ее на свою сторону, и сиракусяне отправили послов туда же. Они подозревали, что камариняне оказали им не энергичную помощь в том виде, в каком они послали ее в первое сражение, что впредь они не пожелают больше помогать им, видя успех в сражении на стороне афинян, что к тому же и прежняя дружба побудит камаринян присоединиться к афинянам. Когда в Камарину прибыли из Сиракус Гермократ и другие послы, а от афинян Евфем с товарищами, то на состоявшемся собрании Гермократ, с целью заранее очернить афинян в глазах камаринян, произнес следующую речь.

"Мы обратились к вам, камариняне, через посольство не из боязни, что вы устрашитесь находящегося здесь афинского войска, но из опасения, как бы вы не поддались предстоящим речам афинян, прежде чем выслушаете нас. Под каким предлогом афиняне явились в Сицилию, вы знаете, а о планах их мы догадываемся все. Мне кажется, не восстановления леонтинцев на их земле желают афиняне, но скорее нашего выселения. В самом деле, нелепо думать, будто афиняне, разрушая тамошние государства, {Т. е. государства в Греции и на островах (напр., Эгину, Скиону, Мелос).} будут восстанавливать здешние, что они станут заботиться в силу кровного родства о леонтинцах, происходящих от халкидян, тогда как они поработили самих халкидян на Евбее, колонией которых являются Леонтины. Приобретая господство там, афиняне точно таким же образом пытаются завоевать его здесь. Они, ведь, по добровольному согласию ионян, {I. 752.} приняли гегемонию над ними и всеми теми союзниками, какие зависели от них, как бы для отмщения персам, а потом покорили всех своей власти, {I. 94 сл.} причем одних обвиняли в недоставлении им войска, других в том, что они воевали друг с другом, {Ср.: I. 1152.} третьих под различными иными благовидными предлогами. Следовательно, как афиняне боролись с персами не за свободу эллинов, так и эллины боролись не за свою свободу: первые стремились к порабощению эллинов себе, а не персам, вторые к замене одного господина другим, не столь безрассудным, но зато более злонамеренным".

"Однако, само собою разумеется, мы явились сюда не для того, чтобы выставлять на вид все неправды афинского государства, вам известные и легко изобличаемые. Нет, гораздо скорее мы пришли, чтобы обвинять самих себя в том, что, зная примеры порабощения тамошних эллинов, отказывавших в защите друг другу, теперь, когда по отношению к нам применяются те же самые хитросплетения, как-то восстановление на их земле родственных леонтинцев, содействие союзникам эгестянам, мы не желаем более энергично сплотиться воедино и показать афинянам, что здесь не ионяне, не геллеспонтяне и островитяне, которые привыкли к рабству и только непрерывно меняют своих господ, царь ли то персидский, или кто-нибудь иной, но свободные доряне, выселившиеся в Сицилию из независимого Пелопоннеса. Или мы станем дожидаться, пока все мы, государство за государством, будем покорены, хотя и знаем, что нас можно одолеть только при этом условии, {Нашей изолированности.} и видим, как мысли афинян направлены к тому, чтобы одних из нас разъединять путем речей, других надеждою на союз {С афинянами.} подстрекать к взаимной войне, как афиняне могут повредить третьим, обращаясь к каждому из них в отдельности с каким-либо соблазнительным предложением? Неужели мы воображаем, что с гибелью далекого соседа опасность не настигнет каждого из нас, что потерпевший раньше дальнего соседа только один и окажется в несчастии? Если, быть может, кому-нибудь кажется, что сиракусяне, а не сами они ведут войну с афинянами, если кто считает рискованным подвергаться опасности из-за моей родины, тот пусть примет в соображение, что в лице моего отечества он будет сражаться не за него только, но в равной мере и вместе с тем и за свое собственное, что успех его борьбы настолько вернее, насколько мое отечество еще не погибло, что он не будет сражаться в одиночестве, а будет иметь союзника в нас. Пусть он подумает, что афиняне явились не для наказания сиракусян за их вражду к ним, что, имея в виду нас, афиняне желают еще более упрочить за собою дружбу других. Если же кто завидует нам или боится нас (слишком большие государства терпят от того и другого) и потому желает, чтобы Сиракусы, испытав несчастие, смирились, если он при этом воображает, будто сам он уцелеет благодаря собственному безопасному положению, то такой человек рассчитывает на осуществление желаний, превосходящих человеческие силы: невозможно, ведь, быть "казначеем" одновременно и в одинаковой мере и своих желаний, и судьбы. И если такой человек ошибется в своих расчетах, то, удрученный собственными бедами, он, быть может, скоро пожелает снова, как некогда, завидовать нашему благополучию. Но тогда это будет невозможно, потому что теперь он покинул нас и не пожелал разделить опасностей, общих нам обоим, не на словах, но на деле: действительно, на словах он будет охранять наше могущество, а на деле он будет спасать самого себя. Весьма вероятно, камариняне, что вы, пограничные наши соседи, которым угрожает опасность непосредственно вслед за нами, предвидите все это и станете нашими союзниками не с такою нерешительностью, какую вы проявляете теперь, что, напротив, вы обратитесь к нам сами и станете поощрять нас к крайнему напряжению сил, о чем вы просили бы нас в том случае, если бы афиняне вторглись прежде всего в камаринскую землю. Однако ни вы, ни все прочие {Сицилийцы.} до сих пор, по крайней мере, не приложили к этому старания".

"Но, может быть, вы, охваченные робостью, станете заботиться о требованиях права, вытекающих из отношений к нам и к нападающим на нас, ссылаясь на то, что с афинянами вы состоите в союзе. Но, ведь, союз был заключен вами не против друзей, а против врагов, {Т. е. союз оборонительный.} только на тот случай, если кто-нибудь пойдет на вас войною, а также с обязательством помогать афинянам в том случае, если они подвергнутся обиде со стороны других, а не сами будут обижать, как теперь, других. И в самом деле, даже жители Регия, сами халкидяне, не желают помогать афинянам в восстановлении леонтинцев, тоже халкидян, на их земле. Возмутительно, если регияне, догадываясь об истинном значении благовидных указаний афинян на право и на вытекающие отсюда для себя обязанности, ведут себя осторожно, хотя и безрассудно, между тем как вы, следуя разумным побуждениям, готовы вашим естественным врагам помогать, а в союзе со злейшими врагами губить тех, которые связаны с вами гораздо более тесными узами родства. Справедливость не того требует: напротив, вы должны помогать нам и не страшиться военных сил афинян. Да, и в самом деле, они не так страшны, если мы все, сицилийцы, будем стоять заодно; они станут опасны, если мы будем, напротив, разъединены, чего так добиваются афиняне. Выступив против нас одних и одержав победу в битве, афиняне все же не достигли своей цели и поспешно отступили. Поэтому, когда мы будем все вместе, нам нечего унывать, и вы должны с большею энергией вступить в число наших союзников, особенно ввиду предстоящей помощи из Пелопоннеса, жители которого решительно превосходят афинян в военном деле. Пусть никто не воображает будто хваленая осторожность, заключающаяся в том, чтобы не помогать ни одной, ни другой стороне, состоя как бы в союзе с обеими, будто эта осторожность вызывается относительно нас справедливостью, относительно вас безопасностью. Ведь осторожность, согласная с требованиями права, не имеет такого значения при осуществлении ее в действительности. Дело в том, что, если вследствие отказа вашего присоединиться к союзу потерпевший падет в борьбе, а победитель восторжествует, ваше безучастие в войне не будет ли равносильно тому, что одним вы не помогли спастись, других не удержали от совершения злых поступков? Разумеется, лучше подать помощь утесняемым сородичам, оберегая тем самым общую пользу Сицилии и не допуская афинян до греха, если уже они друзья ваши".

"Резюмировав сказанное, мы, сиракусяне, заявляем, что и вам, и прочим сицилийцам нечего объяснять то, что вы понимаете нисколько не хуже нас. Но если мы не можем убедить вас, то просим и торжественно заявляем о следующем: против нас злоумышляют ионяне, всегдашние враги наши; нас, дорян, предаете вы, доряне же. Если афиняне покорят нас, то своею победою они будут обязаны вашим решениям, хотя честь торжества достанется на долю им одним, и в виде награды за победу они получат не что иное, как тех, кто доставил им победу; если же победителями останемся мы, то вы понесете наказание как виновники испытанных нами опасностей. Поразмыслите же и выбирайте или рабство немедленное, не сопряженное с опасностями, или наш союз и в случае победы избавление от постыдного господства афинян, причем вы избегнете и той вражды с нами, которая может быть не незначительна".

Вот что сказал Гермократ. После него произнес следующую речь Евфем, посол афинян.

"Мы явились для возобновления старого союза {VI. 753.}. Но так как сиракусянин затронул нас, то и я вынужден говорить о нашем владычестве, чтобы показать, что оно принадлежит нам по праву. Важнейшее свидетельство в пользу этого привел сам Гермократ, указав на исконную вражду ионян с дорянами. Дело заключается в следующем: мы, ионяне, живя по соседству с пелопоннесцами, дорянами, превосходящими нас численно, изыскивали способы к тому, чтобы возможно вернее оградить себя от их господства. После Персидских войн мы приобрели флот и избавились от владычества и гегемонии лакедемонян, полагая, что им вовсе не подобает командовать нами в большей степени, чем нам ими, поскольку они не были в то время сильнее нас. Став самостоятельными предводителями над эллинами, находившимися раньше под царским игом, мы остаемся таковыми в том убеждении, что таким способом вернее всего мы обеспечены от подчинения пелопоннесцам, потому что у нас есть силы для обороны. Да и, говоря по правде, мы подчинили своей власти ионян и островитян не вопреки праву, хотя сиракусяне и утверждают, будто мы держим их {Ионян и островитян.} в рабстве, невзирая на кровное родство с ними. Дело в том, что ионяне и островитяне вместе с персами пошли войною на нас, свою метрополию, не дерзнули отложиться от них и через то потерять свое достояние, как поступили мы, покинув родной город; они сами хотели рабства и желали наложить его и на нас. Таким образом, мы пользуемся властью нашею по заслугам, с одной стороны, потому что мы доставили величайший флот и выказали по отношению к эллинам безусловную энергию, тогда как ионяне и островитяне охотно поступали так по отношению к персам и тем причиняли нам вред; с другой стороны, мы стремились приобрести силу для сопротивления пелопоннесцам. Но не будем хвалиться тем, что мы владычествуем по праву, тем, что мы одни сокрушили мощь варваров, или подвергли себя опасностям не столько за свободу всех эллинов и нашу собственную, сколько за освобождение ионян и островитян. Никого нельзя упрекать за то, что он ищет соответствующих способов спасти себя. И сюда мы явились, чтобы обеспечить себе безопасность, и видим, что наши интересы совпадают с вашими. Доказательством этого служат клеветнические нападки сиракусян, внушающие вам еще более сильные опасения. Но мы знаем, что люди, преисполненные страха и подозрения, могут быть на время обольщены заискивающей речью, впоследствии же будут сообразовывать свои действия с требованиями пользы. Мы сказали, что приобрели власть в Элладе из страха за себя; и сюда явились мы по той же причине, чтобы в союзе с друзьями упрочить нашу безопасность. Мы пришли не для порабощения их, но, скорее, для того, чтобы воспрепятствовать опасности такого порабощения".

"Пусть никто не воображает, будто мы радеем о вас, хотя до этого нам нет никакого дела; напротив, пусть будет ему известно, что, если вы уцелеете и будете не бессильны оказывать сопротивление сиракусянам, мы меньше понесем ущерба от пелопоннесцев, так как сиракусяне не пошлют им никакой помощи. Уже по этому одному ваши дела очень близко касаются нас. По этой причине и водворение леонтинцев на их местожительство является для нас разумным основанием, и предпринимаем мы это не для того, чтобы подчинять их себе, как подчинены нам сородичи их на Евбее, но для того, чтобы возможно больше усилить их: живя по соседству с сиракусянами, они в состоянии будут из своей земли досаждать именно ради наших интересов. В Элладе мы одни совладаем с неприятелями, и хотя Гермократ утверждает, что нелепо с нашей стороны освобождать здешних халкидян, поработив тамошних, но для нас выгодно, чтобы там халкидяне были неподготовлены и только платили нам деньги, и чтобы, напротив, здесь леонтинцы и прочие друзья наши пользовались возможно полною автономиею. Для тирана, или для государства, пользующегося владычеством, не существует никакой нелепости, коль скоро она выгодна, нет дружбы, если она ненадежна: в каждом отдельном случае приходится быть врагом или другом, смотря по обстоятельствам. И в Сицилии для нас выгодно не ослаблять наших друзей, но усиливать их, чтобы тем самым делать бессильными наших врагов. Не верить нам вы не имеете основания. Ведь и к союзникам в Элладе мы относимся в зависимости, как того требуют в каждом отдельном случае наши выгоды: хиосцы и мефимняне остаются автономными под условием доставки кораблей; большинство союзников находится в более подчиненном положении и обязаны платить дань; к другим, хотя они живут на островах и могли бы быть легко завоеваны, мы относимся как к союзникам совершенно свободным, потому что они занимают удобные местности по отношению к Пелопоннесу. Понятно поэтому, что и в организации здешнего положения мы сообразуемся с требованиями пользы и, мы подчеркиваем это, желаем вселить страх в сиракусян. Ведь последние стремятся к власти над вами и, возбуждая подозрение к нам, желают объединить вас с той целью, чтобы установить свое господство над Сицилией, при посредстве ли силы или пользуясь вашей изолированностью, после того как мы уйдем отсюда ни с чем. Если вы соединитесь с ними, это случится неизбежно: нам нелегко будет совладать со столь значительными объединившимися силами, а при нашем отсутствии сиракусяне не окажутся слабыми против вас. Если кто не верит этому, того убедит в том сама действительность. Ведь когда вы призвали нас ранее, то запугивали только тем, что и нам самим будет угрожать опасность, если мы допустим, чтобы вас покорили сиракусяне. {III. 863.} Поэтому несправедливо относиться с недоверием теперь к тому самому доводу, с помощью которого вы надеялись убедить нас тогда, несправедливо относиться к нам с подозрением потому, что мы выступаем с чересчур большим войском в сравнении с силами сиракусян; гораздо основательнее не доверять им. По крайней мере, мы без вашей помощи не можем утвердиться в Сицилии, а если бы, поступив вероломно, и покорили ее, то не могли бы удержать в своих руках за дальностью расстояния и трудностью охранять города большие и снабженные такими же средствами обороны, как и города материковые. Наоборот, сиракусяне живут подле вас, и не в лагере, а в городе, располагающем большими военными силами, чем наши, здесь находящиеся; они непрерывно злоумышляют и не упускают удобного случая для нападения на каждое из сицилийских государств в отдельности, о чем свидетельствует и многое другое и образ их действия по отношению к леонтинцам. И теперь они дерзают просить вас о помощи, как будто вы ничего не понимаете, для борьбы с людьми, которые мешают им и не дозволяют до сих пор покорить своей власти Сицилию. Наш призыв к участию в деле спасения гораздо более правдив, когда мы просим не предавать этого дела, поскольку оно обусловливается взаимною поддержкою для вас и для нас, но считать, что для сиракусян благодаря их численному превосходству пути для нападения на вас всегда открыты и без союзников, между тем как вам не часто представится возможность воспользоваться столь значительным вспомогательным войском для отражения их. Если вы из-за подозрительности допустите, чтобы это войско ушло обратно ни с чем, или даже было разбито, то в будущем вам предстоит еще пожелать увидеть у себя хотя бы ничтожную часть такого войска; но тогда появление его не принесет нам никакой пользы".