"Однако ни вы, камариняне, ни все прочие сицилийцы не доверяйте клевете сиракусян. По поводу возводимых на нас подозрений мы высказали вам всю правду и, в общих чертах напомнив сказанное, мы надеемся убедить вас. Мы утверждаем, что над тамошними греками мы властвуем с тою целью, чтобы самим не находиться под властью других, и желаем освободить здешних греков во избежание вреда от них. Мы вынуждены проявлять кипучую деятельность, потому что должны и оберегать себя от многих опасностей. {Ср.: II. 40. 41.} Теперь, как и ранее, {III. 863.} мы явились сюда на помощь тем из вас, которые терпят несправедливость, не без зова, но по приглашению. Не становитесь же в положение судей над нашим образом действий, не пытайтесь смирять нас и отклонять с нашей дороги, что теперь уже и трудно. Но насколько есть в нашей предприимчивости и в нашем образе действий такого, что одинаково полезно и вам, извлекайте это и обращайте в свою пользу. Будьте уверены, что политика наша не всем эллинам одинаково вредна, но что гораздо большему числу их она полезна. Ведь всякий народ во всякой местности, хотя бы нас и не было там, тот ли, который ждет насилия, или тот, который сам замышляет козни, благодаря нам, или оказывается вынужден против воли быть умеренным в своих стремлениях, или без хлопот может спасти свое существование: один потому, что у него имеется надежда получить помощь от нас, другой потому, что боится нашего появления. Итак, не отвергайте эту безопасность, которая одинаково важна для всякого в ней нуждающегося и теперь предлагается вам: уравняйте себя с прочими сицилийцами {Эгестянами, леонтинцами, катанянами: VI. 512.} и вместо того, чтобы постоянно остерегаться сиракусян, вступите на иной путь и в союзе с нами отплатите им, наконец, за их козни кознями же в равной мере".

Вот что сказал Евфем. Настроение камаринян было такое: афинянам они сочувствовали, поскольку тут не примешивалась мысль, что они поработят Сицилию; с сиракусянами же, как своими соседями, они были в постоянных пререканиях. С другой стороны, камариняне, тем не менее, боялись, как бы сиракусяне, жившие по соседству с ними, не вышли победителями и без их помощи; поэтому-то сначала камариняне и послали им небольшое число конных воинов и на будущее время решили оказывать фактическую, хотя и возможно меньшую, помощь предпочтительнее сиракусянам. Для того же, чтобы не казалось, будто афинянам -- тем более что последние в происшедшей битве вышли победителями -- камариняне оказывают меньше внимания, они желали дать одинаковый ответ обеим сторонам. По этим соображениям камариняне и дали такой ответ: так как обе воюющие стороны находятся в союзе с ними, то, при данном положении, долг клятвы возбраняет им помогать той или другой из них. С тем и ушли послы сиракусян и афинян.

Сиракусяне со своей стороны стали готовиться к войне, афиняне, расположившись лагерем у Накса, хлопотали о том, чтобы привлечь на свою сторону возможно большее число сикулов. Из тех сикулов, которые живут главным образом на равнинах и подчинены сиракусянам, отложились от Сиракус лишь немногие; напротив, сикулы, занимающие внутреннюю часть острова, поселения которых всегда и раньше были независимы, за небольшими исключениями, немедленно примкнули к афинянам, доставляли их войску съестные припасы, а некоторые даже и деньги. Против сикулов, отказавшихся присоединиться к афинянам, последние пошли войною и одних стали присоединять к себе силою, со стороны других же встретили противодействие в лице сиракусян, которые отправили туда гарнизоны и вспомогательное войско. Зимою афиняне перешли на стоянку из Накса в Катану, восстановили там сожженный сиракусянами лагерь и зазимовали. Они отправили также триеру в Карфаген с целью заключить дружественный союз и, если можно, получить оттуда какую-либо помощь, послали триеру и в Тиррению, {Неточность: нужно иметь в виду Кампанию.} где несколько городов сами предложили афинянам военную помощь. Кроме того, афиняне разослали гонцов к сикулам и в Эгесту с приказанием доставить им возможно больше лошадей, заготовляли также кирпич, железо и вообще все, что требовалось для возведения стен кругом Сиракус, чтобы с началом весны приступить к военным операциям.

Сиракусские послы, отправленные в Коринф и Лакедемон, старались на пути вдоль берегов Италии убеждать италийцев не оставаться равнодушными к предприятиям афинян, так как эти предприятия в равной мере направлены и против них. По прибытии в Коринф послы вступили в переговоры и требовали у коринфян подать помощь сиракусянам, как их сородичам. Коринфяне прежде всего немедленно сделали постановление помогать сиракусянам со всем рвением, а в Лакедемон отправили своих послов вместе с сиракусскими, чтобы помочь посольству побудить лакедемонян к более открытой войне с афинянами в Элладе и к отправке какого-либо вспомогательного войска в Сицилию. Коринфские послы явились в Лакедемон. Там присутствовал и Алкивиад с другими беглецами, только что переправившийся тогда на грузовом судне из Фурии сначала в Киллену, что в Элиде, а потом по приглашению самих лакедемонян и под условием личной безопасности прибывший в Лакедемон: деятельность Алкивиада по отношению к Мантинее заставляла его побаиваться лакедемонян. Случилось так, что в лакедемонском народном собрании коринфские и сиракусские послы, а также и Алкивиад, обращались к лакедемонянам с одними и теми же просьбами и увещаниями. Так как эфоры и другие должностные лица намеревались отправить посольство в Сиракусы с целью не допустить сиракусян кончить дело с афинянами миром, но не имели охоты посылать туда вспомогательное войско, то Алкивиад, выступив с речью, так возбуждал их и подстрекал.

"Я вынужден прежде всего объясниться перед вами по поводу взведенной на меня клеветы, чтобы из подозрения ко мне вы не приняли в слишком дурную сторону и мои объяснения, касающиеся дел государственных. Хотя предки мои вследствие какой-то нанесенной им обиды отказались от вашей проксении, я, стремясь снова получить ее, оказал вам много услуг, между прочим и по случаю постигшей вас неудачи при Пилосе. Невзирая на мое неизменное рвение, вы во время примирения вашего с афинянами действовали через посредство моих недругов {Никия и Ламаха.} и способствовали усилению их влияния, мне же принесли бесчестие. Таким образом я имел основание вредить вам, когда взял сторону мантинеян и аргивян и когда во всем прочем противодействовал вам. {V. 53 сл.} Если кто-либо из лакедемонян в то время, чувствуя приносимый мною вред, имел право гневаться на меня, то теперь, смотря на вещи в их истинном освещении, должен изменить свое мнение; если же кто относится ко мне слишком неприязненно за то, что я больше склонялся на сторону демократии, то это недовольство он должен признать неосновательным. Мы, {Алкмеониды: I. 126; VI. 594.} ведь, всегда враждовали с тиранами (всякий же порядок, противный династическому строю, именуется демократией), вследствие чего в наших руках постоянно оставалось первенствующее руководительство народом. При господстве в государстве демократического строя была настоятельная необходимость подчиняться существующему положению. Однако в государственном управлении мы старались действовать умереннее, чем то дозволяла бы присущая демократическому строю разнузданность. И в древнее время, как и теперь, были люди, которые толкали толпу на дурное; они-то и изгнали меня. Пока мы стояли во главе государства, мы считали своим долгом содействовать сохранению той установившейся формы правления, при которой государство пользовалось и большим могуществом и самою полною свободою. Но все же мы, кое-что понимая, осуждали господство демоса, и я, не хуже всякого другого, мог бы порицать его. Впрочем, ничего нового нельзя сказать об этом общепризнанном "безумии"; изменять же способ правления нам казалось не безопасным, пока вы теснили нас как враги".

"Такого-то свойства были взводимые на меня ложные обвинения. Теперь выслушайте то, что подлежит вашему обсуждению, и в чем я, как более сведущий, могу быть вашим руководителем. Мы отправились в Сицилию, прежде всего, для того чтобы, по мере возможности, покорить сицилийцев, вслед за ними также и италийцев, а потом попытаться овладеть местностями, подвластными карфагенянам, {Имеются в виду, прежде всего Корсика и Сардиния.} и самим Карфагеном. Если бы все эти предположения, или, по крайней мере, большая часть их, осуществились, мы намеревались уже напасть на Пелопоннес, перебросить туда все те силы эллинов, какие приобретем в этой стране, {Сицилии.} а также многочисленных наемных варваров, иберов и других, по общему признанию теперь наиболее воинственных из тамошних варваров. Сверх триер, какие у нас есть, мы предполагали соорудить множество новых благодаря обилию леса в Италии и с помощью их блокировать весь Пелопоннес. В то же время наши сухопутные войска должны были действовать на суше, захватив одни города посредством правильной осады, другие штурмом. Так надеялись мы без труда одолеть Пелопоннес, а после того водворить свое господство и над всей Элладой. Что касается денежных средств и съестных припасов, необходимых для более легкого осуществления всех этих планов, то одних новых завоеваний в Сицилии должно было быть для этого достаточно, не считая получаемых нами здесь {В Греции.} доходов. Все это вы слышите от человека, самым точным образом знающего, в каких видах предпринят настоящий поход; оставшиеся в Сицилии стратеги {Никий и Ламах.}, с не меньшим усердием будут осуществлять эти планы, если смогут. Теперь поймите, что без вашей помощи Сицилия не в состоянии выдержать борьбу. Дело в том, что сицилийцы слишком неопытны, хотя и теперь могли бы еще выйти победителями, если бы, объединившись, они действовали сообща. Предоставленные сами себе, сиракусяне со всем войском потерпели уже поражение и, будучи вместе с тем заперты неприятельским флотом, не в состоянии будут выдержать натиск находящихся там афинских войск. Со взятием их города вся Сицилия, а вслед за нею и Италия, перейдут в руки афинян, и происходящая отсюда опасность, о которой я только что сказал, не замедлит обрушиться на вас. Поэтому каждый из вас должен понять, что в настоящем совещании речь идет не только о Сицилии, но и о Пелопоннесе, если вы не поспешите принять следующие меры: отправьте на кораблях войско таким образом, чтобы те же люди, которые будут гребцами, по прибытии на место тотчас исполняли службу гоплитов; кроме того -- что, по моему мнению, еще полезнее посылки войска -- отправьте туда в звании военачальника спартиата, чтобы он привел в порядок имеющиеся уже в Сицилии вооруженные силы, а не желающих присоединиться к сиракусянам привлек к тому силою. Тогда ваши друзья в Сицилии более ободрятся, а колеблющиеся примкнут к вам с большею смелостью. В то же время вам необходимо и здесь вести войну против афинян более открыто, чтобы сиракусяне, видя ваше о них попечение, упорнее сопротивлялись неприятелю, а афиняне имели меньше возможности посылать своим войскам в Сицилии новые подкрепления. Вы должны укрепить Декелею в Аттике, чего афиняне издавна боятся больше всего, полагая, что это -- единственное из бедствий войны, которого они не испытали. Вернейшие удары неприятелю могут быть нанесены в том случае, если с точным знанием дела употреблять против него то именно средство, которого он всего больше опасается: понятно, что каждый, точнее всего зная сам свои слабые стороны, боится их. А какую пользу вы сами извлекаете из укрепления Декелей и какой вред приносите этим неприятелям, я, многое опустив, вкратце укажу лишь на важнейшее: достояние неприятельской страны перейдет большею частью в ваши руки или само собою, или будет взято силою; афиняне немедленно потеряют доходы от Лаврийских серебряных приисков и все прочие доходы, какие получают теперь с земли и от судилищ. Главным же образом они лишатся доходов с союзников, так как дань будет поступать со стороны последних менее регулярно: союзники станут пренебрегать обязанностью вносить ее, когда они увидят, что с вашей стороны война ведется уже решительно".

"От вас, лакедемоняне, зависит, чтобы все это было сделано быстро и с подобающей энергией; в удобоисполнимости плана я совершенно уверен и думаю, что не ошибаюсь. Надеюсь, никто из вас не отнесется ко мне с меньшим доверием из-за того, что я, когда-то считавшийся патриотом, теперь с ожесточением, вместе со злейшими врагами, иду против родины; надеюсь также, никто не заподозрит, будто мои слова объясняются ожесточением против Афин за мое изгнание оттуда. Правда, я бежал от низости людей, изгнавших меня, но не для того, чтобы оказывать вам помощь, если вы последуете моим советам. И более злые враги Афин -- не вы, вредившие некогда на войне своим врагам, но те люди, которые вынудили друзей Афин обратиться в их врагов. Любви к своему государству я не чувствую в моем теперешнем положении, так как терплю от него неправду; я чувствовал ее в то время, когда безопасно жил в государстве. Да я и не думаю, что иду теперь против того государства, которое остается еще моим отечеством; напротив, я желаю возвратить себе отечество, которого нет у меня более. Истинный патриот -- не тот, кто не идет против своего отечества и тогда, когда несправедливо лишится его, а тот, кто из жажды иметь отечество приложит все старания добыть его снова. Поэтому-то, лакедемоняне, я надеюсь, вы безбоязненно воспользуетесь моими услугами во всех трудах и опасностях, так как, конечно, вы постигли то соображение, которое напрашивается для всех само по себе: если, будучи врагом, я сильно вредил, то, сделавшись другом, могу быть очень полезен, поскольку положение афинян я знаю, а ваше угадывал. Я надеюсь, вы поймете теперь, что предметом совещания служат ваши наиважнейшие интересы, и вы не станете откладывать поход в Сицилию и Аттику. Явившись с малым войском в Сицилию, вы спасете там великое дело и сокрушите и нынешнее, и будущее могущество афинян, то, на которое они надеются, а затем будете жить в безопасности, и под вашу власть станет вся Эллада не насильно, но добровольно, из благорасположения к вам".

Вот что сказал Алкивиад. Лакедемоняне и сами раньше помышляли о походе на Афины, но все медлили и колебались; они сделались гораздо решительнее теперь, когда Алкивиад разъяснил им подробности дела, а он, по их мнению, имел сведения вполне достоверные. Поэтому лакедемоняне имели уже теперь в виду мысль об укреплении Декелей и о немедленной отправке помощи в Сицилию. В военачальники сиракусянам они назначили сына Клеандрида Гилиппа и приказали ему, после совещания с сиракусскими и коринфскими послами, принять соответствующие обстоятельствам меры, чтобы доставить помощь сицилийцам возможно более действительную и скорую. Гилипп потребовал от коринфян тотчас послать ему в Асину {В Мессении.} два корабля и заняться приготовлением остальных, какие они думали послать в Сицилию, с тем, чтобы иметь их наготове к тому времени, когда нужно будет отплыть. Условившись об этом, послы сиракусян и коринфян отправились из Лакедемона в обратный путь.

Из Сицилии прибыла в Афины в то же время афинская триера, посланная стратегами за деньгами и конницей. Афиняне выслушали посланных и постановили отправить деньги на содержание войска и конницу. Зимняя кампания приходила к концу, а с нею кончался и семнадцатый год войны, историю которой написал Фукидид.

В самом начале весны наступившей затем летней кампании (414 г.) находившиеся в Сицилии афиняне снялись с якоря у Катаны и направились вдоль берега к сицилийским Мегарам, {Гиблейским.} землею которых, как сказано выше, {VI. 42.} завладели сиракусяне при тиране Гелоне, выгнав оттуда жителей. Высадившись на берег, афиняне опустошили поля, безуспешно атаковали какое-то укрепление сиракусян, затем сухим путем и морем отправились обратно, дошли до реки Терии {VI. 503.} и, высадившись на берег, занялись опустошением равнины и сожгли хлеб. Тут напали они на небольшое число сиракусян, несколько человек убили и, водрузив трофеи, отступили к своим кораблям. Оттуда афиняне возвратились в Катану, запаслись там съестными припасами и со всем войском направились на Кенторины, городок сикулов; принудив его к сдаче на капитуляцию, они отступили, причем сожгли хлеб инессеян и гиблеян. По прибытии в Катану афиняне нашли там двести пятьдесят конных воинов, прибывших из Афин со сбруей, но без лошадей, так как последних они должны были достать на месте; нашли здесь также тридцать конных стрелков и триста талантов серебра. {Около 440 000 руб.}