После этого, благодаря неожиданной удаче, сиракусяне снова воспрянули духом, как и прежде, {VII. 414.} и отправили в Акрагант, раздираемый междоусобицей, Сикана с пятнадцатью кораблями, чтобы привлечь этот город, если можно, на свою сторону. Гилипп снова отправился по суше {VII. 72.} в другие местности Сицилии с целью добыть еще войска; после такого исхода дела на Эпиполах он питал надежду взять приступом и укрепления афинян.
Ввиду постигшего несчастья и царившего в войске упадка духа афинские стратеги совещались, что делать: они видели, что их предприятия им не удаются и что солдаты тяготятся пребыванием в Сицилии. И в самом деле, в войске распространились болезни по двум причинам: во-первых, пора года была такая, когда люди болеют всего больше; во-вторых, местность, в которой афиняне расположились лагерем, была болотистая и неудобная; да и вообще им самим их положение представлялось безнадежным. Поэтому Демосфен был того мнения, что дольше оставаться не следует. В соответствии с тем, каков был план Демосфена еще в то время, когда он решился напасть на Эпиполы, {VII. 425.} и теперь, после того как план этот потерпел неудачу, он подавал голос за то, чтобы не медлить и оставить Сицилию, пока еще возможна переправа по морю и пока, по крайней мере, при помощи новоприбывших кораблей, можно обеспечить за собою отступление. Для государства полезнее, говорил Демосфен, вести войну с неприятелем, укрепившимся в их собственной стране, нежели с сиракусянами, покорить которых уже не очень-то легко; с другой стороны, вообще неблагоразумно делать большие затраты на упорную осаду. Такой взгляд развивал Демосфен. Никий, хотя и находил положение дел скверным, однако выставлять на вид в открытой речи слабость положения афинян не хотел; он избегал того, чтобы решение стратегов, принятое в многолюдном собрании в пользу возвращения, не стало известно неприятелям, так как тогда гораздо труднее было бы привести это решение в исполнение, если бы они и пожелали того, тайно. Кроме того, Никий лучше остальных понимал положение неприятелей и потому до известной степени еще надеялся, что последние окажутся еще в более плохом состоянии, чем афиняне, если осада будет продолжаться настойчиво. Афиняне, по мнению Никия, должны извести сиракусян, истощая их денежные средства, особенно потому, что теперь афинский флот в его настоящем составе дает афинянам большее превосходство на море. Наконец, в Сиракусах была партия, желавшая вручить афинянам бразды правления, и она через вестников обращалась к Никию с советом не допускать до снятия осады. В силу этих соображений Никий и на самом деле еще колебался и воздерживался от решительного шага, в речи же, произнесенной тогда открыто, он советовал не уводить войска назад, так как, говорил он, ему хорошо известно, что афиняне не одобрят такого образа действия, т. е. возвратиться домой прежде, чем будет сделано постановление афинян о том. Ведь в Афинах, продолжал Никий, будут постановлять решение о них не те люди, которые, подобно им, видят, в каком положении находится дело, и решать будут не на основании толков хулителей, но такие, которые легко поддаются клевете, облеченной в красивые слова. Многие, даже большинство находящихся здесь воинов, указывал Никий, все те, которые теперь кричат об опасности положения, по прибытии в Афины будут, напротив, кричать, что стратеги, подкупленные деньгами, оказались изменниками и ушли. Зная характер афинян, он поэтому предпочитает отважиться на свой страх на битву и погибнуть, если уже необходимо, от неприятеля, нежели погибнуть от афинян жертвою позорного и несправедливого обвинения. Все-таки, говорил Никий, сиракусяне находятся еще в худшем положении, чем афиняне: они и кормят на свои средства наемников, и тратятся на облегающие город укрепления, и в течение почти целого года содержат большой флот, а потому, с одной стороны, и теперь терпят нужду, а с другой -- в будущем окажутся в безвыходном положении. Ведь сиракусяне израсходовали уже две тысячи талантов, {Около 2 923 300 руб.} и, сверх того, еще предстоят им большие затраты. Если же сиракусяне откажутся от расходов на содержание флота и тем хотя сколько-нибудь сократят теперешнюю свою боевую подготовленность, то они обречены будут на гибель, так как военные силы их состоят главным образом из наемных войск, не то, что у афинян, где в войске служат в силу законной обязанности. Поэтому необходимо, заключал Никий, продолжать осаду 6 и после поражения не уходить, так как они, афиняне, средствами гораздо богаче неприятеля. Никий высказал это мнение и настаивал на нем, потому что он точно знал положение дел в Сиракусах и нужду сиракусян в деньгах, знал и то, что там есть люди, которые желали передать город в руки афинян, и обращались к Никию через вестников с советом не снимать осады. Наконец, хотя Никий и был побежден на море, он верил по-прежнему во флот. Напротив, Демосфен ни за что не соглашался на продолжение осады; если же, говорил он, нельзя уводить войско домой без постановления о том афинян и они должны оставаться, то необходимо перенести стоянку или в Фапс, или в Катану и, оставаясь там, делать набеги с сухопутным войском на многие пункты страны, разорять неприятеля и тем добывать себе средства к жизни и причинять вред неприятелю; в то же время нужно давать битвы в открытом море, а не на узком пространстве, что более выгодно для неприятелей, тогда как на открытом месте афиняне воспользуются своею опытностью и будут иметь полную возможность отступать и нападать, не стесняясь при нападении и обратном движении небольшим, кругом замкнутым, пространством. Вообще, сказал Демосфен, он ни за что не соглашается оставаться дольше на том же месте и предлагает возможно скорее сняться со стоянки и не медлить. Мнение это разделял и Евримедонт. Возражения Никия вызвали некоторую нерешительность и замедление, а вместе с тем и наводили на раздумье, не потому ли Никий так упорствует, что он больше знает. Таким-то образом афиняне замешкались и оставались на месте.
Тем временем Гилипп и Сикан явились в Сиракусы. Относительно Акраганта {VII. 46.} Сикан не исполнил поручения, потому что еще в бытность его в Геле дружественная сиракусянам партия были изгнана. Гилипп прибыл с новым значительным войском, набранным в Сицилии, и с гоплитами, отправленными из Пелопоннеса весною на грузовых судах; {VII. 193.} прибыли они в Селинунг из Ливии. Дело было так: когда гоплиты занесены были в Ливию и киреняне дали им две триеры и проводников, то на пути вдоль берега они оказали помощь евесперитянам, осажденным ливийцами, и победили последних. Оттуда гоплиты пошли вдоль берега до Нового города, карфагенского торгового порта, от которого до Сицилии кратчайшим путем два дня и ночь плавания. Оттуда они и переправились в Селинунт. Тотчас по прибытии их сиракусяне стали готовиться к новому нападению на афинян и морскими, и сухопутными силами. Афинские стратеги, видя, что к неприятелям прибыло новое войско, что их положение не поправляется, а с каждым днем во всех отношениях становится более затруднительным, делаясь обременительным особенно вследствие болезни людей, раскаивались, что не ушли раньше. Никий этому не противился, как прежде, а требовал только, чтобы решение уйти не разглашалось. Поэтому стратеги отдали приказ готовиться по сигналу всем отплыть из лагеря, возможно больше соблюдая тайну. Когда все было готово к отплытию и афиняне собирались отплыть, наступило лунное затмение: тогда было полнолуние. Большинство афинян, смущенное этим, требовало от стратегов подождать с отплытием, а Никий, придававший слишком большое значение предзнаменованиям и всему тому подобному, говорил, что и рассуждать нечего о том, чтобы двинуться с места раньше, как по прошествии двадцати семи дней: такое толкование знамению давали предсказатели. Вследствие этого произошло замедление, и афиняне остались.
Со своей стороны, сиракусяне, узнав об этом, значительно сильнее воспламенились желанием использовать для себя положение, в каком находились афиняне. Они поняли, что афиняне теперь уже слабее их на море и на суше -- иначе они не помышляли бы об отплытии. В то же время сиракусяне не желали, чтобы афиняне утвердились в каком-нибудь другом месте Сицилии, где труднее было бы вести войну с ними, и хотели вынудить их к морскому сражению здесь как можно скорее и при благоприятных для себя обстоятельствах. Поэтому сиракусяне стали вооружать корабли и столько дней, сколько находили нужным, проводили в упражнениях. Когда настал удобный момент, они в первый день атаковали афинские укрепления; и когда против них из нескольких ворот вышли в небольшом числе гоплиты и конные воины, сиракусяне отрезали часть гоплитов, обратили их в бегство и преследовали. Так как проход был узок, то афиняне потеряли семьдесят лошадей и немного гоплитов. В этот день войско сиракусян отступило, а на следующий они вышли снова на семидесяти шести кораблях и в то же время двинулись с пешим войском на укрепления. Афиняне встретили их на море на восьмидесяти шести кораблях и открыли сражение. Евримедонта, который командовал правым крылом афинян и, желая окружить кольцом неприятельские корабли, приблизился к берегу, сиракусяне и союзники, уже одержав победу над центром афинян, отрезали в углубленной части гавани, убили его самого и истребили следовавшие за ним корабли. Затем они уже пустились в погоню за всем флотом афинян и оттеснили его к берегу. Видя, что неприятельские корабли терпят поражение, что они оттеснены за черту своего палисада и лагеря и находятся у той части берега, которая не была занята афинянами, Гилипп намеревался истребить выходивших на берег неприятелей и тем помочь сиракусянам стащить афинские корабли с занятой таким образом береговой полосы. Поэтому Гилипп с некоторою частью войска пошел на помощь к плотине. Этруски, {Ср.: VI. 1032.} стоявшие здесь на страже со стороны афинян, видя, как сиракусяне подходили в беспорядке, вышли им навстречу, ударили на передовой отряд, обратили его в бегство и загнали в болото, именуемое Лисимелеей. Потом, когда появилось более многочисленное войско сиракусян и союзников, афиняне также двинулись против них и в страхе за свои корабли вступили в битву, разбили неприятеля и пустились за ним в погоню, перебили немало гоплитов, причем большую часть своих кораблей спасли и стянули к стоянке. Однако сиракусяне и их союзники отняли у афинян восемнадцать кораблей, причем всю судовую команду перебили. С целью сжечь остальные корабли сиракусяне наполнили старое грузовое судно хворостом и факелами и, бросив в него огонь, пустили судно на волю ветра, который дул против афинян. В страхе за свои корабли афиняне пустили в ход огнегасительные снаряды, потушили пламя, не допустили грузового судна на близкое расстояние и тем избежали опасности. После этого сиракусяне поставили трофей в память морского сражения и захвата гоплитов на суше подле укрепления, причем взяты были и лошади. Афиняне также поставили трофей в память того, что этруски обратили в бегство и загнали в болото сухопутное войско, да и сами они с остальным войском обратили в бегство сиракусян.
Теперь, когда сиракусяне одержали блистательную победу и на море (прежде они страшились флота, прибывшего с Демосфеном), афиняне совершенно упали духом. Велико было разочарование их, но еще больше они раскаивались в том, что предприняли поход. Действительно, из всех государств, против которых шли афиняне с враждебными замыслами, одни только сицилийские государства имели одинаковую с ними культуру: демократический строй, как и у самих афинян, мощный флот, конницу, обширные размеры. В сицилийских государствах афиняне не могли поселить раздоров при помощи какого-либо внутреннего переворота или значительного превосходства в военных средствах, чем можно было бы привлекать сицилийские города на свою сторону; напротив, расчеты афинян большею частью не оправдались. Поэтому, если и прежде афиняне чувствовали себя в затруднительном положении, то гораздо больше затруднений для них было теперь, когда они были разбиты, чего не ожидали, и на море. С этого времени сиракусяне безбоязненно стали ходить мимо гавани и замышляли запереть вход в нее с тем, чтобы афиняне, если бы и пожелали, не могли уже тайком выйти из гавани. Дело в том, что сиракусяне заботились теперь уже не только о собственном спасении, но и о том также, чтобы не дать спастись афинянам. Ввиду сложившихся обстоятельств они с полным основанием считали свое положение гораздо более выгодным, чем положение неприятеля, и были убеждены, что если они в силах будут одолеть афинян с их союзниками и на суше, и на море, то борьба эта покроет их славою в глазах эллинов: из прочих эллинов одни немедленно получат свободу, другие освободятся от страха, так как с теми силами, какие уцелеют, афиняне уже не в состоянии будут вынести войну, которая им будет объявлена впоследствии. С другой стороны, на них, сиракусян, будут смотреть, как на виновников такого положения вещей, и они будут возбуждать к себе в прочих людях и в потомстве великое удивление. По всем этим основаниям борьба для сиракусян действительно была борьбою достойною: им предстояло одолеть не одних афинян, но и остальных многочисленных их союзников, притом не им одним, но в соучастии со своими помощниками, разделив главенство с коринфянами и лакедемонянами, выставив на первое место свое государство для борьбы и достигнув больших успехов в морском деле. Ведь никогда еще к одному городу {Т. е. Сиракусам.} не стекалось столько народов, если, конечно, не считать общей массы людей, собиравшихся во время этой войны к афинскому и лакедемонянскому государствам.
Вот сколько народов с той и другой стороны воевало против Сицилии или за нее, из которых одни явились сюда с целью помогать покорению страны, другие содействовать ее освобождению. Они стояли на той или другой из враждующих сторон не столько на основании права или единства происхождения, сколько в силу тех отношений, в какие стало каждое государство или ради своих выгод, или в силу необходимости. Сами афиняне, как ионяне, пошли на сиракусян, дорян, по собственному побуждению. Участие в походе их приняли, как колонисты, говорящие на том же наречии и имеющие одинаковые с афинянами учреждения лемнияне, имбряне, эгиняне, занимавшие в то время Эгину, также гестиеяне, населяющие Гестею на Евбее. Остальные участвовали в походе или как подданные афинян, или как независимые в силу заключенного с ними союза, или же как наемники. Из подчиненных и плативших форос были из Евбеи эретрияне, халкидяне, стиряне и каристяне, с островов кеосцы, андрияне, тенияне, из Ионии милетяне, самияне и хиосцы. Из них хиосцы, не платившие фороса как независимые союзники, {VI. 43; VII. 202.} следовали за афинянами со своими кораблями. Большая часть всех этих народов -- ионяне и колонисты Афин, за исключением каристян, по происхождению дриопов, которые, хотя и следовали за афинянами в качестве подданных и по принуждению, все же шли как ионяне против дорян. Кроме этих ионийских народов были из эолийского племени мефимняне, обязанные поставлять корабли, но не платившие фороса, а также обложенные им тенедяне и энияне. Эоляне эти воевали по принуждению против беотян, родоначальников своих, сражавшихся вместе с сиракусянами. Из беотян сражались против беотян одни платеяне из ненависти к ним, что и понятно. {Ср.: II. 64. 783; III. 242; IV. 622; V. 321.} Жители Родоса и Кифер были те и другие дорянами, но киферяне, лакедемонские колонисты, сражались на стороне афинян, против лакедемонян под командою Гилиппа, а родяне, по происхождению аргивяне, вынуждены были воевать против сиракусян, дорян, и против гелеян, своих же колонистов, сражавшихся на стороне сиракусян. Из островитян, живущих около Пелопоннеса, следовали за афинянами кефалленяне и эакинфяне; {VII. 312.} хотя они и были автономны, но по своему островному положению не были свободны в своем решении, так как владычествовали на море афиняне. Керкиряне, бывшие не только дорянами, но и бесспорно коринфянами, действовали против коринфян, которые вывели их в колонию, и против сиракусян, с которыми находились в кровном родстве, выставляя в качестве благовидного предлога то, что они принуждены к участию в войне, но еще более желая участвовать в ней добровольно из вражды к коринфянам. {Ср.: I. 25.} Мессеняне, именуемые теперь мессенянами в Навпакте, привлечены были к войне из Навпакта и Пилоса, находившегося тогда во власти афинян. {IV. 411; V. 354. 56.} Кроме того, мегарские изгнанники в небольшом числе сражались вследствие несчастной случайности против селинунтян, также мегарян. Остальные участвовали в походе 9 скорее по доброй воле: аргивяне, доряне, следовали за афинянами, ионянами, не столько в силу союза, сколько из вражды к лакедемонянам и из личных выгод, на какие каждый из них рассчитывал в данный момент; мантинеяне и другие аркадяне, имевшие всегда обыкновение воевать по найму со всяким, кого указывали им, и тогда из корысти главным образом считали своими врагами тех аркадян, которые прибыли в Сицилию вместе с коринфянами. {VII. 194. 583.} Критяне и этоляне также согласились идти за жалованье. Критяне оказались в таком положении, что они, основатели Гелы вместе с родянами, пошли добровольно за плату не со своими колонистами, но против них. Немногие акарнаны также помогали афинянам как из корысти, так еще больше из дружбы к Демосфену и из расположения к афинянам, с которыми они были в союзе. {II. 94.} Все эти народы живут по сю сторону Ионийского залива. Что и касается италийцев, то вследствие тогдашних междоусобиц, обстоятельствами вынуждены были присоединиться к афинянам фурияне и метапонтяне, из сицилийцев наксияне и катаняне, из варваров те эгестяне, {VI. 123.} которые призвали сюда афинян, а также большинство сикулов. Из народов, живущих не в Сицилии, к афинянам присоединились часть этрусков {Ср.: VI. 1032; VII. 532.} вследствие распрей с сиракусянами и по найму япиги. Вот сколько народов находилось в этой войне на стороне афинян. Сиракусянам помогали соседи их камариняне и живущие за ними гелеяне, а также селинунтяне, обитающие за Акрагантом, который оставался в бездействии. {VII. 332.} Эти народы занимают часть Сицилии, обращенную к Ливии; из той же части, которая прилегает к Тирренскому морю, участвовали в войне единственные эллинские обитатели ее, гимеряне: они одни из этой части Сицилии пришли на помощь сиракусянам. Вот эллинские народы Сицилии, помогавшие сиракусянам; все они доряне и независимые. Из варваров помогали сиракусянам только те сикулы, которые не перешли на сторону афинян. Из эллинов, живущих вне Сицилии, -- лакедемоняне, давшие сиракусянам военачальника спартиата, а кроме него только неодамодов и илотов, {VII. 193-4.} коринфяне, одни только явившиеся и с морским, и с сухопутным войском, {VI. 104.} также левкадяне и ампракиоты в силу родства, из Аркадии наемники, посланные коринфянами; вынуждены были идти в поход сикионяне, а из 4 народов, живущих вне Пелопоннеса, беотяне. По сравнению с этими пришлыми войсками сами сицилийцы, населявшие обширные государства, выставили войско всех видов вооружения. Действительно, ими собрано было множество гоплитов, кораблей, конницы и очень много всякого рода иного войска. Можно сказать, что по сравнению со всеми прочими сицилийцами сами сиракусяне доставили еще больше благодаря обширности своего государства и вследствие того, что они были в величайшей опасности. Таковы были вспомогательные войска, собранные обеими сторонами. {VII. 193. 253. 437.} В то время на каждой из них все войска были уже налицо, и позже ни одна из них не получала никакого приращения.
Вследствие одержанной победы в морском сражении сиракусяне с полным правом решили, что прекрасною военною задачею явилось бы для них взять в плен всю столь многочисленную армию афинян и не дать ей спастись ни тем, ни другим способом, т. е. ни морем, ни сухим путем. Поэтому сиракусяне тотчас занялись закрытием большой гавани, имеющей устье стадий в восемь. {Около 1 версты 170 саженей.} Для этого они поставили поперек гавани триеры, грузовые суда и лодки, утвердив их на месте с помощью якорей, принимали и все другие меры на тот случай, если бы афиняне отважились дать новую морскую битву. Вообще замыслы сиракусян во всех отношениях были грандиозны. Видя, что гавань запирается, и получив сведения об остальных планах неприятеля, афиняне находили нужным устроить совещание. Стратеги и таксиархи сошлись вместе. Ввиду затруднительности настоящего положения вообще, а также потому, что они не имели уже в настоящий момент съестных припасов (дело в том, что, собираясь к отплытию, они послали вестника в Катану с приказанием не подвозить больше припасов {Ср.: VII. 503-4.} и не надеялись без морской победы иметь их в будущем), стратеги и таксиархи решили на совете покинуть укрепления в глубине материка, отрезать стеною вблизи кораблей возможно меньшее пространство для помещения провианта и больных и для охраны его поставить гарнизон, а остальное сухопутное войско посадить на все имеющиеся корабли, как вполне пригодные, так и менее способные к службе, и дать решительную морскую битву. В случае победы они решили перейти в Катану, в противном случае сжечь корабли и в боевом порядке отступить по суше в том направлении, где скорее всего они могли найти какой-либо дружественный пункт, варварский или эллинский, и занять его. Как решили стратеги и таксиархи, так афиняне и сделали: тайком спустились они с материковых укреплений и посадили команду на все корабли, причем заставили всходить на них каждого, кого признавали не слишком старым и вообще годным к службе. Таким образом всего было вооружено около ста десяти кораблей. {Ср.: IV. 43; VII. 421.} На них посажено было множество стрелков и метателей дротиков из акарнанов и прочих чужеземцев; заготовлено было все другое, что дозволяли трудные обстоятельства и чего требовал задуманный план.
5 Когда приготовления большею частью были окончены, Никий, видя уныние своих воинов вследствие непривычного для них жестокого поражения на море {VII. 52. 53.} и желание их из-за скудости припасов возможно скорее попытать счастья в сражении, созвал всех, прежде всего ободрил их и произнес следующую речь.
"Воины афинян и прочих союзников! Всем нам вообще и каждому в отдельности в одинаковой степени, как и врагам, предстоит борьба за жизнь и отечество. В самом деле, если мы останемся теперь победителями на море, то иным из нас удастся еще увидеть родной город, где бы он ни находился. Не следует падать духом и быть в таком же настроении, какое испытывают неопытнейшие люди, которые в страхе, потерпев поражение в первых боях, постоянно затем пребывают в ожидании подобных же бед. Напротив, все присутствующие здесь афиняне, уже испытанные во многих войнах, и все те союзники, какие воевали всегда с нами, вспомните, как неожиданны бывают случайности в войне, и, надеясь на то, что счастье может быть и на нашей стороне, готовьтесь к отмщению, достойному той массы войска, какую вы видите пред собою. Что касается мер, какие, по нашему разумению, полезны для нас при тесноте гавани ввиду предстоящей давки кораблей и вследствие тех приспособлений неприятельских палуб, от которых мы терпели прежде, {VII. 366. 405.} то, вместе с кормчими мы все это, по мере возможности, обсудили и заранее подготовили. Действительно, мы посадим на корабли множество стрелков и метателей дротиков, и та толпа людей, которая была бы не нужна нам в битве на открытом море, потому что она перегружала бы корабли и тем вредила бы искусному их движению, будет полезна для нас в этой битве, которая, по необходимости, будет абордажною. Нами изобретены все нужные приспособления на кораблях, в том числе и приспособления против толстых брусьев неприятельских судов, наиболее вредивших нам, {VII. 345. 363.} именно железные абордажные крюки: они не дадут напавшему кораблю отступить назад, если только наши воины окажут при этом свою помощь. Тем самым мы будем вынуждены сражаться на своих кораблях как на суше, причем для нас выгодно и самим не отступать, и неприятеля не пускать назад, особенно ввиду того, что берег находится в неприятельских руках, за исключением лишь полосы, занятой нашим сухопутным войском. Памятуя это, вы должны, по мере сил, держаться до конца и не давать неприятелю оттеснить вас к берегу; напротив, как только сцепится корабль с кораблем, вы считайте своим долгом не отпускать его до тех пор, пока не опрокинете гоплитов с неприятельской палубы. С этим внушением я обращаюсь как к гребцам, так еще больше к гоплитам, поскольку задача эта лежит преимущественно на воинах, сражающихся с палубы. Теперь у нас есть еще большая возможность одержать победу при помощи сухопутных сил. Что касается гребцов, то я убеждаю и вместе с тем прошу их не слишком поддаваться страху вследствие наших неудач, так как палубы наши приспособлены теперь лучше прежнего и кораблей у нас больше. До сих пор вы признавались "афинянами", хотя и не были ими; благодаря знанию нашего языка и усвоению наших нравов вы возбуждали к себе удивление в Элладе, выгодами же нашего владычества пользовались не менее нашего, потому что, внушая страх нашим подданным, вы не подвергались от них обидам. Подумайте, как важно сохранить за собою столь приятное положение! Таким образом вы одни, свободно разделяющие с нами наше владычество, считайте теперь своею обязанностью не предавать его. С презрением взирая на коринфян, которых вы многократно побеждали, и на сицилийцев, из которых никто не дерзнул противостоять нам, пока морские силы наши были в цветущем состоянии, отразите их и докажите, что даже при слабости и неудаче искусство ваше более могуче, чем сила врагов в соединении с сопровождающим их счастьем. Вам же, афиняне, еще раз напоминаю о том, что в ваших доках не осталось других таких кораблей, как эти, что за вами нет юного поколения гоплитов. Если нам не удастся победить теперь, здешние враги немедленно пойдут на Элладу, а афиняне, оставшиеся дома, не в состоянии будут отразить тамошних и пришлых врагов. И последствием будет то, что вы немедленно попадете в руки сиракусян, против которых, вы сами знаете, с какими планами вы шли, тамошние же афиняне окажутся во власти лакедемонян. Таким образом, если когда-нибудь, то именно в данный момент, мужайтесь: в одном этом сражении вы ратуете и за здешних, и за тамошних афинян. Каждый в отдельности и все в совокупности имейте в виду, что те из вас, которые будут теперь на кораблях, представляют собою и сухопутные, и морские силы афинян, что на них покоится остальное государство и великое имя Афин, что для каждого из вас, кто отличается искусством или мужеством, не может представиться другого случая, когда он мог бы проявить их в борьбе за это достояние, принося пользу самому себе и спасение для целого государства".
Тотчас после этого краткого увещания Никий приказал садиться на корабли. Гилипп и сиракусяне могли понять, что афиняне собираются дать морскую битву, да они видели и самые приготовления к ней; кроме того, они заранее были извещены о том, что на корабли наложены железные абордажные крюки. Против всех приспособлений неприятеля, не исключая и этого, сиракусяне со своей стороны приняли свои меры. Корабельные носы и значительную часть корабля за ними они обложили кожею, чтобы закинутый крюк скользил по кораблю и не мог ничего захватить. Когда все было готово, стратеги и Гилипп обратились к сиракусянам со следующим увещанием.