"Что раньше мы совершили славные подвиги и что нам предстоит борьба за славное дело, об этом, как мне кажется, знает большинство из вас, сиракусяне и союзники: иначе вы не приняли бы столь ревностного участия в борьбе. Если же кто не уразумел этого, как должно, мы объясним ему это. Афиняне пришли в эту страну прежде всего для порабощения Сицилии, а потом в случае успеха и Пелопоннеса, и остальной Эллады. Из прежних и нынешних эллинов они достигли уже величайшего могущества; им-то вы первые противостали на море, там, где они все захватили. Уже в двух морских битвах вы одержали над ними победу, победите их, по всей вероятности, и теперь. Ведь когда люди встретят препятствие в том, в чем они претендуют на первенство, тогда они остаются уверенными в себе тем слабее, чем выше было их мнение о себе сначала, и, неожиданно обманутые в гордых мечтаниях, они обнаруживают такой упадок духа, который не оправдывается даже действительным положением их сил. По всей вероятности, это случилось теперь и с афинянами. С другой стороны, присущие нам свойства, благодаря которым мы и прежде, при всей еще неопытности нашей, смело пошли на борьбу, теперь укрепились, и так как, вследствие победы над могущественнейшим врагом, к ним прибавилось еще убеждение в превосходстве нашем вообще, то надежды каждого из нас удвоились. В большинстве же случаев величайшая надежда внушает и величайшее рвение к предприятиям. Все приспособления, какими враги со своей стороны стремятся подражать нам, знакомы нам по обычному для нас способу сражения, и мы не окажемся неподготовленными к каждому из таких приспособлений, взятому в отдельности. Напротив, если у врагов наших, вопреки обыкновению, на палубах будет множество гоплитов, если на корабли их взойдут в большом числе метатели дротиков, акарнаны и другие, так сказать, земные твари, которые в сидячем положении не сумеют метать стрелы, то разве смогут они уберечь свои корабли от опасности и разве непривычными движениями сами не произведут в своих рядах общего расстройства? Перевес в числе кораблей не принесет врагам пользы, хотя кое-кого из вас и пугает то обстоятельство, что мы будем сражаться с флотом сильнее нашего. Но дело-то в том, что на небольшом пространстве многочисленным кораблям их тем труднее будет производить желательные маневры, а мы с нашими приспособлениями тем легче будем вредить им. Наконец узнайте то, что достовернейшим образом известно нам на основании точных сведений: угнетаемые неудачами и удручаемые нынешним трудным положением, афиняне доведены до отчаяния и, рассчитывая не столько на свои силы, сколько на слепое счастье, пошли на последний риск, насколько это возможно для них: или пробиться силою и уйти морем, или же, если это не удастся, совершить отступление по суше, так как сравнительно с настоящим их положение не может быть уже хуже. Итак, кинемся яростно на злейших наших врагов, которые находятся в таком замешательстве и которых предает нам сама судьба! Проникнемся при этом убеждением, что в полном согласии с законными установлениями поступает тот, кто желает покарать обидчика, кто считает своим долгом утолить жажду мести, что отразить врага -- чувство, которое врождено нам и которое доставит нам, как говорится, величайшее наслаждение. Всем вам известно, что афиняне -- наши ненавистнейшие враги, что они явились сюда для порабощения нашей земли. В случае успеха они уготовали бы мужскому населению печальнейшую участь, детей и женщин подвергли бы самым непристойным оскорблениям, а на целое государство наложили бы позорнейшее имя. Ввиду этого возбраняется всякая снисходительность; безнаказанное возвращение их домой мы не должны считать удачею для себя: ведь то же самое они сделали бы и в случае победы. Напротив, борьба становится почетною, если желания наши, как и следует ожидать, исполнятся, если афиняне будут наказаны, если укрепится та свобода, которой и раньше наслаждалась вся Сицилия. Редчайший случай, что мы встречаемся с такою опасностью, когда неудача сопровождается малейшими потерями, а успех сулит величайшие выгоды".
С такого рода увещанием обратились к своим воинам стратеги сиракусян и Гилипп. Они приказали им садиться на корабли тотчас, как увидели, что афиняне делают то же. Никий был сильно смущен всем происходящим: он видел, какая предстоит опасность, как уже близка она, потому что афиняне почти готовились выйти в открытое море. Как обыкновенно бывает в столь решительных битвах, Никий думал, что все еще у них не готово, что еще недостаточно им сказано, а потому он снова стал обращаться поименно к каждому триерарху в отдельности, называя его и по отчеству, и его собственным именем, и названием его филы. Никий увещевал каждого не забывать его собственных заслуг, не омрачать исконных доблестей, которыми блистали его предки, напоминал о родине, которая наслаждается величайшею свободою, где каждому дана неограниченная возможность жить по своей воле. {Ср.: II. 372.} Напоминал он и многое другое, о чем говорят люди в столь решительный момент, не заботясь о том, что иному могли показаться устаревшими такие речи, при всех случаях одинаковые: говорил о женах и детях, об отеческих богах -- под влиянием наступающей паники люди громко взывают ко всему этому, считая это полезным. Никий полагал, что в своем обращении к воинам он сказал не все, что было бы достаточно, но лишь самое необходимое. Затем он возвратился от корабельной стоянки и повел сухопутное войско к морю. Он растянул боевую линию возможно больше, чтобы тем сильнее ободрить воинов, находящихся на кораблях. В то же время Демосфен, Менандр и Евфидем (они взошли на корабли в звании афинских стратегов) снялись со своей стоянки и поплыли прямо к запору гавани {VII. 593.} и к проходу, оставшемуся свободным, желая пробиться из гавани силою. Сиракусяне и союзники выступили вперед почти с таким же числом кораблей, как и прежде; {VII. 52.} часть их они поставили на страже у выхода и расположили кругом остальной гавани, чтобы производить нападение на афинян разом со всех сторон. В то же время на помощь им шло сухопутное войско к тем местам, куда могли приставать неприятельские корабли. Во флоте сиракусян начальниками были Сикан и Агафарх, причем каждый из них командовал особым крылом; центр занимали Пифен и коринфские вожди. Приблизившись к запору, прочие афиняне при первом натиске стали было одолевать выстроившиеся там корабли и пытались прорвать заграждавшие их цепи. Но вслед за тем сиракусяне и союзники ударили на них со всех сторон, и битва завязалась не только у запора, но и в гавани. Битва была жестокая, непохожая на предыдущие. С обеих сторон велико было рвение гребцов перейти в наступление каждый раз, когда получалось ими соответствующее приказание; велико было обоюдное искусство кормчих и соревнование между ними, а корабельные воины при нападении корабля на корабль старались в борьбе с палубы {VII. 631.}, не отставать в ловкости от гребцов и кормчих. Каждый на своем посту усердствовал, чтобы показать себя первым. При столкновении на небольшом пространстве множества кораблей (очень многие из них сражались на очень небольшом пространстве, а общее число их с обеих сторон немного не доходило до двухсот {Всего было 186 кораблей: 110 афинских (604) и 76 сиракусских (521).},) заранее предусмотренные набеги делались редко, так как нельзя было ни отступить, ни прорвать неприятельскую линию; чаще бывали столкновения случайные, когда один корабль наталкивался на другой, убегая от неприятеля или нападая на третий корабль. Все время, пока корабль приближался, находившиеся на палубе воины метали в него многочисленными дротиками, стрелами и камнями; когда же корабли схватывались, его экипаж вступал в рукопашную, и каждый пытался взойти на неприятельский корабль. Вследствие тесноты на многих пунктах случалось так, что в одно и то же время на одной стороне воины нападали, а на другой сами подвергались нападению, что два корабля, а иногда и больше, по необходимости, вцеплялись в один, и кормчие вынуждены были одних избегать, на других нападать, и это происходило со всех сторон одновременно, а не в каждом отдельном случае. Сильный шум от множества сталкивающихся кораблей наводил панику на сражающихся и не давал возможности слышать команду келевстов. {II. 843.} С обеих сторон раздавались многократные воззвания, крики келевстов, что требовалось как их специальностью, так и личным их усердием в данный момент. Афинянам келевсты громко приказывали силою добывать себе выход из гавани и как некогда, так и теперь, приложить все старание к тому, чтобы благополучно возвратиться на родину; сиракусянам и союзникам келевсты кричали, сколь почетно не дать убежать афинянам, насколько каждый из них победою возвеличит свою родину. Кроме того, стратеги обеих враждующих сторон, если где-либо замечали, что на корабле без достаточной причины гребут назад, обращались по имени к триерарху, причем афиняне спрашивали, не потому ли они отступают, что считают для себя более дружественною землю злейших врагов, чем море, приобретенное ими столь тяжкими трудами, а сиракусяне задавали вопрос своим, неужели они убегают от афинян, которые бегут сами и, как им хорошо известно, стремятся каким бы то ни было образом спастись бегством. Пока на море шла нерешительная битва, оба сухопутных войска, глядевших с берега, испытывали тяжелую душевную борьбу и волнение; туземное войско жаждало уже более решительной победы, а пришлое боялось, как бы положение его не стало еще труднее настоящего. Так как афиняне возлагали все свои надежды на флот, то страх их за грядущее был ни с чем несравним. Вследствие же неровностей берега они не могли все одинаково видеть морской битвы. Дело в том, что смотреть на нее можно было в незначительном отдалении, и афиняне не все одновременно обращали свои взоры в одну точку, так что одни, видя, как победа в каком-нибудь пункте склонялась на их сторону, ободрялись и взывали к богам с мольбою не лишать их спасения; другие, увидев частичное поражение своих, изливались в громких жалобах, и вид происходящего обезнадеживал их больше, чем самих участников битвы; наконец, третьи видели, что в каком-нибудь месте битва идет с переменным счастьем, и так как нерешительность боя длилась все время, то, объятые страхом, они переживали мучительнейшее состояние, причем душевное настроение их выражалось в соответствующей жестикуляции; действительно, с минуты на минуту они ждали или гибели, или спасения. Поэтому в войске афинян, пока перевес в борьбе был то на одной, то на другой стороне, сливалось все вместе: и жалобы, и крики, голоса и победителей, и побеждаемых, словом, все разнообразные возгласы, какие под влиянием грозной опасности исторгаются у многочисленного войска. Почти то же самое творилось и в афинском флоте, пока после продолжительного боя сиракусяне и их союзники, сделав решительный натиск, не опрокинули афинян; с громкими криками, поощряя друг друга, они преследовали афинян до берега. Тогда все, что осталось от морского войска, что не было еще захвачено в плен на море, устремилось по разным направлениям на берег и искало спасения в лагере. Войско сухопутное, охваченное уже не разнородными чувствами, но ввиду происходящего одним общим порывом отчаяния, все вопило и рыдало. Одни спешили на помощь к кораблям, другие -- на защиту уцелевшей части укреплений, {VII. 602.} третьи, большинство, помышляло только о себе, куда бы спастись. Такой паники, как в этот момент, никогда еще не бывало. Афиняне испытывали приблизительно то же, что они заставили испытывать при Пилосе неприятеля; {IV. 14 сл., 26 сл.} там, после того как были истреблены корабли, лакедемонянам угрожала гибель переправившихся на остров граждан; здесь афинянам не оставалось никакой надежды спастись на суше, разве только помогла бы какая-нибудь неожиданная случайность.
После жестокой битвы и больших потерь с обеих сторон кораблями и людьми одержавшие победу сиракусяне и союзники собрали корабельные обломки и убитых и, вернувшись к городу, водрузили трофей. Афиняне под тяжестью обрушившихся на них бед вовсе не помышляли о том, чтобы просить у неприятеля своих убитых и обломки кораблей; они думали только о том, как бы немедленно ночью отступить. Демосфен обратился к Никию с предложением посадить команду на уцелевшие корабли и с зарею сделать новую попытку пробиться из гавани; он говорил, что у них осталось годных к службе кораблей больше, чем у неприятеля. И в самом деле, у афинян оставалось около шестидесяти кораблей, а у противника меньше пятидесяти. Никий разделял мнение Демосфена; но, когда он и Демосфен желали вооружить корабли, гребцы отказывались садиться на них, будучи напуганы поражением и уже не рассчитывая на победу. Тогда все согласились на том, чтобы отступить по суше. Сиракусянин Гермократ, догадавшись о плане афинян и находя опасным, если столь значительное войско во время отступления по суше утвердится в каком-нибудь пункте Сицилии и пожелает снова вести войну против них, отправился к облеченным властью лицам с заявлением о том, что не следует допускать отступления афинян ночью -- об отступлении говорил он по собственной догадке, -- что, напротив, необходимо немедленно выйти всем сиракусянам и их союзникам, заградить пути и прежде всего занять стражею узкие проходы. Власти и сами думали то же, что и Гермократ, и находили нужным сделать это, но полагали, что воины нелегко согласятся исполнить приказание, потому что как раз в это время они наслаждаются отдыхом после большого сражения, да к тому же был праздник (в этот день совершалось у сиракусян жертвоприношение Гераклу). Действительно, большинство воинов, преисполненные радостью по случаю победы, предавались в праздничный день попойке, и потому власти ожидали, что при данных обстоятельствах легче заставить их повиноваться чему угодно, только не тому, чтобы взяться за оружие и выступить в поход. По этим соображениям предложение Гермократа тогда представлялось должностным лицам неосуществимым. Гермократ не стал убеждать их. Он прибегнул к следующей хитрости: опасаясь, как бы афиняне в течение ночи не успели спокойно совершить самые трудные переходы, он, когда начало смеркаться, послал к афинскому лагерю несколько человек своих товарищей в сопровождении конных воинов. Те приблизились к лагерю настолько, чтобы можно было расслышать их, под видом афинских друзей вызвали кое-кого из афинян (у Никия были передатчики вестей о сиракусских делах) и велели сказать Никию, чтобы он не уводил войска ночью, так как сиракусяне охраняют дороги стражею, но чтобы он приготовился на досуге и отступил днем. Сказав это, сиракусяне ушли назад, а афиняне полученные сведения передали стратегам. Последние же, не предполагая обмана, остались, сообразуясь с полученными известиями, на ночь на месте. Таким образом, не выступив тотчас, стратеги решили переждать и следующий день, чтобы дать воинам время уложиться по мере возможности с наибольшим удобством и отправиться в путь, захватив с собою лишь самое необходимое, что они могли унести на себе, а все прочее оставить на месте. Сиракусяне и Гилипп выступили вперед с сухопутным войском и заградили те пути в стране, по которым должны были проходить афиняне, заняли стражею переходы через ручьи и реки и выстраивались в боевой порядок повсюду, где они находили это нужным с целью встретить афинское войско и задержать его. Другие сиракусяне, подойдя на кораблях, оттащили от берега афинские корабли. Небольшое число их было сожжено самими афинянами согласно принятому ранее решению, {VII. 602.} а остальные спокойно, без малейшего противодействия, сиракусяне взяли на буксир в том виде, как они выброшены были в разных местах, и доставили в город.
Затем, уже на третий день после морской битвы, когда Никий и Демосфен решили, что приготовились достаточно, началось выступление войска из лагеря. Положение афинян было ужасно не тем только, что они отступали, потеряв все корабли, что вместо великих надежд сами они и государство их находились в опасности, но и тем еще, что покидаемый лагерь представлял для каждого скорбное, волновавшее душу зрелище. В самом деле, трупы не были погребены, и каждый, видевший в числе лежавших кого-либо из родственников, скорбел и приходил в ужас. Покидаемые живые люди, раненые и больные, возбуждали еще большую жалость в оставшихся живыми, чем умершие, и были несчастнее павших в бою. Мольбами и жалобами они ставили уходящих в затруднительное положение, упрашивая взять их с собою. При виде кого-нибудь из друзей или родственников они громко звали их по имени, цеплялись за уходящих уже товарищей по палатке и следовали за ними, пока могли; когда же физические силы покидали их, они с громкими проклятиями и воплями оставались на месте. Таким образом, рыдало все войско, и, будучи преисполнено отчаяния, оно уходило с трудом, хотя и снималось с вражеской земли, где потерпело уже беды, превосходящие всякие слезы. Но в темном будущем оно боялось встретить еще новые. Вместе с тем велико было у афинян уныние и угрызение совести, потому что они напоминали собою убегающее тайком население города, взятого осадою, притом города значительного: в бредущей толпе было не менее сорока тысяч человек. Каждый из воинов нес на себе необходимые пожитки, сколько мог, даже гоплиты и конные воины, вопреки обыкновению, сами несли, кроме вооружения, съестные припасы частью за недостатком слуг, частью из недоверия к ним, так как большинство их еще раньше или задолго до того перебежало к неприятелю. Однако этих съестных припасов было недостаточно, потому что в лагере не было уже хлеба. Хотя равномерное участие многих лиц в одних и тех же бедствиях обыкновенно приносит некоторое облегчение, все же при настоящих обстоятельствах общее чувство позора не было от этого легче, особенно при мысли о том, какой унизительный конец постиг блестящие приготовления и гордые замыслы, бывшие в начале. И в самом деле, по сравнению со всем этим, случившееся представляло для эллинского войска величайший контраст. Явившись в Сицилию для порабощения других, оно уходило в страхе, как бы самому не подвергнуться той же участи; со счастливыми пожеланиями и планами выступало оно в поход, а назад уходило с противоположными возгласами: афиняне возвращались теперь не мореходами, а пехотинцами, и возлагали надежды свои не столько на флот, сколько натоплитов. Однако все это казалось афинянам терпимым сравнительно с тою грозною опасностью, какая еще висела над их головами. Никий видел упадок духа в войске и большую перемену в его настроении. Обходя ряды, он старался ободрять и утешать воинов, насколько это казалось возможным при данных обстоятельствах. Переходя от одной группы к другой, он говорил громче обыкновенного как из усердия, так и из желания, чтобы голос его слышался возможно дальше и действовал на войско.
"Афиняне и союзники! Не должно терять надежды даже в нынешнем нашем положении: иные вышли невредимыми и из более трудных обстоятельств, чем наши. Не укоряйте себя через меру ни за неудачи, ни за теперешнее незаслуженное нами бедствие. Я не сильнее любого из вас (сами видите, как извела меня болезнь); не был я несчастнее других в частной и в общественной жизни, а теперь подвергаюсь той же опасности, как и самый низший из воинов. Между тем в своей жизни я всегда исполнял то, что положено по отношению к богам, и в отношении к людям совершал много справедливого и безупречного. Вследствие этого я все-таки с бодрой надеждой гляжу на будущее; вас же страшат неудачи больше, чем подобает. К тому же близок, вероятно, конец нашим неудачам: мера счастия неприятелей исполнилась, и если походом своим мы возбудили зависть в каком-либо божестве, то за это понесли уже достаточную кару. Ведь и другие люди предпринимали военные походы, и за деяния, свойственные человеку, понесли сносное наказание. Нам также теперь следует надеяться на милость божества, потому что теперь мы достойны не столько зависти, сколько жалости. Взгляните на самих себя: вы идете стройными рядами в полном вооружении и в огромном количестве. А потому не страшитесь чересчур и сообразите, что сами по себе, где бы вы ни утвердились, вы тотчас составите государство, и всякому другому государству в Сицилии нелегко было бы выдержать ваше нападение или вытеснить вас откуда-либо с места поселения. Позаботьтесь же сами о том, чтобы совершить поход в безопасности и в строгом порядке. Каждый из вас обязан проникнуться убеждением, что та местность, где он вынужден будет вступить в битву, станет для него, в случае победы, и родиной, и оплотом. С одинаковою быстротою должны мы продвигаться вперед и днем, и ночью, потому что съестные припасы наши скудны, и лишь тогда вы считайте себя в безопасности, когда мы займем какую-либо дружественную местность сикулов: последние из страха перед сиракусянами остаются еще верны нам. К ним посланы вперед гонцы с приказанием выйти нам навстречу и доставить съестные припасы. Вообще, воины, знайте, что вам необходимо показать себя доблестными мужами, так как вблизи нет такого пункта, где, несмотря на утомление ваше, вы могли бы считать себя достигшими спасения. Если же теперь вы ускользнете от неприятеля, то все получите возможность узреть снова то, к чему вы стремитесь, а вы, афиняне, восстановите великую мощь государства, хотя теперь и пошатнувшуюся. Ведь государство -- это люди, а не стены и не корабли без людей".
С такого рода увещанием Никий обходил войско и, если где замечал, что воины идут врассыпную и в беспорядке, собирал их и выстраивал. То же самое делал и говорил Демосфен своему отряду. Войско совершало поход, выстроившись в два карэ, причем впереди во главе шел отряд Никия, а за ним со своим отрядом следовал Демосфен. Носильщики багажа и огромная вооруженная толпа находились в середине гоплитов. У переправы через реку Анап афиняне встретили сиракусян и союзников, выстроенных в боевом порядке, опрокинули их и, завладев проходом, двинулись дальше. Но сиракусяне теснили их своей конницей, а легковооруженные воины метали в них дротики. В этот день афиняне прошли стадий сорок {Около 7 верст.} и остановились на ночлег у какого-то холма. Рано на следующий день они продолжали путь, прошли вперед стадий двадцать, затем спустились на ровную местность и там расположились лагерем. Место это было населенное, и афиняне желали запастись из жилищ какими-нибудь съестными припасами и взять оттуда воды с собою, так как в той местности, куда они направлялись, на протяжении многих стадий воды было мало. Между тем сиракусяне прошли впереди афинян и стали отрезывать им укреплениями дальнейший путь. Здесь находился сильный холм, по обеим сторонам которого была лощина с крутыми краями; назывался холм Акрейская скала. На следующий день афиняне двинулись вперед, а конница и метатели дротиков сиракусян и союзников, бывшие в огромном числе, стали задерживать их движение с обеих сторон, метали дротики и гарцевали подле них на лошадях. Афиняне долго сражались, наконец, отступили обратно к той же стоянке. Теперь они не имели уже столько припасов, как прежде, потому что неприятельская конница больше не позволяла им отходить от места стоянки. Поднявшись рано утром, афиняне снова продолжали путь и сделали усилие достигнуть укрепленного холма. Там они увидели перед собою выстроившуюся над укреплением многими шеренгами пехоту: место было узкое. Афиняне ударили на неприятеля и старались штурмом овладеть укреплением, но, будучи обстреливаемы множеством воинов с крутого склона холма (сверху легче было попадать в неприятеля), не могли взять укрепления, отступили и расположились на отдых. В это время грянул гром и пошел дождь, что обыкновенно бывает в летнюю пору к осени. Афиняне вследствие этого приуныли еще больше, полагая, что и это все совершается на погибель их. В то время как они отдыхали, Гилипп и сиракусяне отрядили часть войска, чтобы отрезать их с тыла новым укреплением в том направлении, по которому они прошли ранее; афиняне со своей стороны выслали несколько человек своих и помешали работе. После этого афиняне отступили еще дальше к равнине и там остановились на ночлег. На следующий день они продолжали путь, а сиракусяне окружили их и нападали со всех сторон, причем многих ранили. Каждый раз, когда афиняне переходили в наступление, сиракусяне подавались назад, а когда афиняне отступали, сиракусяне напирали на них, нападая преимущественно на задние ряды, чтобы, опрокинув небольшую часть войска, навести страх на все остальное. Таким образом, афиняне долго сопротивлялись, потом прошли еще стадий пять-шесть {Около версты.} вперед и на равнине расположились на отдых. Сиракусяне также оставили их и возвратились в свой лагерь.
Так как положение войска было бедственное и из-за недостатка во всякого рода съестных припасах, и ввиду того, что после многократных нападений неприятеля было большое число тяжело раненных, то Никий и Демосфен в течение ночи решили зажечь возможно больше огней и увести войско к морю, только не той дорогой, какой они думали идти сначала, а противоположной, где сиракусяне не ждали их. Весь этот путь вел войско не на Катану, а по другой части Сицилии, к Камарине, Геле и другим находящимся здесь эллинским и варварским городам. Итак, зажегши многочисленные огни, афиняне выступили ночью. Среди них распространилось смятение, как и обыкновенно страх и испуг овладевают всяким войском, особенно очень большим, да еще когда оно проходит ночью по неприятельской стране, причем враги отстоят недалеко. Отряд под предводительством Никия держался вместе и ушел далеко вперед, отряд же Демосфена составлявший половину и даже больше всего войска, разбрелся и шел в меньшем порядке. Однако на заре они достигли берега вместе и, вступив на так называемую Элорскую дорогу, {VI. 663. 704.} продолжали путь с тем, чтобы, достигнув реки Какипариса, подниматься вдоль реки в глубь материка; они надеялись, что повстречаются здесь с сикулами, к которым раньше посланы были гонцы. {VII. 776.} Прибыв к реке, афиняне и там нашли сиракусский гарнизон, занятый сооружением укреплений и палисада для преграждения пути. Разбив гарнизон, они переправились через реку и двинулись дальше к другой реке, Эринею; так советовали им проводники. Тем временем сиракусяне и союзники с наступлением дня узнали об уходе афинян, и большинство их стало обвинять Гилиппа в том, что он намеренно дал возможность уйти афинянам. Тотчас сиракусяне пустились в погоню, и так как нетрудно было заметить, в каком направлении ушел неприятель, то сиракусяне в обеденную пору настигли его. Как только они приблизились к отряду Демосфена, шедшему позади, медленнее и в беспорядке, так как он был перепуган прошлой ночью, они тотчас ударили на него и вступили в битву; сиракусскай конница тем легче окружила воинов Демосфена, что они отдалились от остального войска, и согнала их в одно место. Войско Никия было впереди стадий на пятьдесят. {Около 1 1/4 мили.} Он ускорял поход в том убеждении, что при данных обстоятельствах можно спасти себя не добровольными задержками для сражений, но возможно быстрым отступлением, давая битву постольку, поскольку окажется в том нужда. Демосфен, запоздавший при отступлении, первый подвергался нападению неприятелей и потому испытывал большие и более постоянные трудности, чем Никий. Равным образом и теперь Демосфен, узнав, что сиракусяне преследуют его, не столько подвигался вперед, сколько выстраивал своих воинов для боя; и пока он медлил, сиракусяне окружили его, что повергло его самого и следовавших за ним афинян в большое смятение. Запертые в узком месте, кругом охваченном невысокою стеною с выходами по обеим сторонам и засаженном немногими оливковыми деревьями, афиняне были обстреливаемы со всех сторон. Сиракусяне не без основания предпочитали подобный способ нападения битве с неприятелем вблизи, потому что подвергаться опасности против людей, отчаявшихся в своем спасении, было бы выгоднее не для них, а скорее для афинян. К тому же при столь явном превосходстве над неприятелем сиракусяне щадили себя, не желая преждевременно терять кого-либо из своих, рассчитывая при своем способе нападения довести афинян до изнеможения и забрать их в плен. Целый день обстреливая афинян и их союзников со всех сторон, сиракусяне стали замечать, что враги уже страдают от полученных ран и разных других бед, а потому Гилипп, сиракусяне и их союзники предложили через глашатая прежде всего островитянам, чтобы всякий, желающий получить свободу, переходил к ним. И отряды нескольких городов, немногих правда, перешли к сиракусянам. Затем позже и со всем остальным отрядом Демосфена состоялось соглашение на том условии, что воины выдадут свое вооружение, но никто из них не будет умерщвлен ни казнью, ни в оковах, ни через лишение необходимейших средств к жизни. Таким образом сдались все шесть тысяч человек; все деньги, какие были у них, капитулировавшие вручили сиракусянам, бросив их на опрокинутые щиты, причем наполнили ими четыре щита. Пленные тотчас препровождены были в город. В тот же день Никий со своим отрядом достиг реки Эринея, переправился через нее и расположился лагерем на одной возвышенности.
На следующий день сиракусяне настигли Никия и, сообщив, что отряд Демосфена сдался, предлагали и ему сделать то же. Не доверяя этим речам, Никий, по условию с неприятелем, отправил всадника для проверки известия. Тот удалился и, по возвращении, также сообщил о сдаче Демосфена. Тогда Никий через глашатая заявил Гилиппу и сиракусянам, что он от имени афинян готов заключить мир с ними, причем расходы сиракусян на эту войну будут покрыты, но ставит, однако, условие, чтобы войско его было отпущено; до тех же пор пока деньги не будут уплачены, он даст им заложников из афинян, по одному за каждый талант. Но сиракусяне и Гилипп отвергли эти условия, перешли в наступление, окружили и этих афинян со всех сторон и обстреливали их до вечера. Войско Никия терпело также от недостатка в хлебе и других необходимых припасах. Тем не менее, дождавшись ночного затишья, афиняне собрались в путь. Но лишь только взялись они за оружие, сиракусяне заметили это и запели пеан. Афиняне увидели, что сборы их в путь открыты и отложили оружие, за исключением человек трехсот, которые пробились через неприятельскую стражу и в течение ночи шли, где могли. Когда настал день, Никий повел войско вперед. Сиракусяне и союзники теснили афинян по-прежнему, со всех сторон метая в них стрелы и дротики. Одолеваемые нападающею со всех сторон многочисленной конницей и остальным войском, афиняне спешили к реке Ассинару, думая, что с переходом через реку положение их облегчится; к тому же они страдали от усталости и жажды. Когда афиняне достигли реки, они кинулись в неебез всякого порядка: каждый думал только о том, как бы переправиться первому, напиравшие же сзади неприятели уже затрудняли переправу. Действительно, будучи вынуждены идти густою толпою, афиняне падали один на другого и топтали своих же; одни натыкались на копья и военные принадлежности и тут же погибали, другие запутывались в последних и уносились течением. Кроме того, сиракусяне выстроились вдоль противоположного отвесного берега реки и обстреливали неприятеля сверху, в то время как большинство афинян с жадностью пили воду и скучились в глубоком русле реки. Пелопоннесцы спустились к берегу и убивали преимущественно тех, что были в реке. Тотчас вода была испорчена: она смешались с грязью и кровью; несмотря на это ее пили, и большинство боролось за нее. Наконец, когда в реке нагромоздилось уже много трупов, когда войско было истреблено частью у самой реки, частью, если кому удавалось бежать, конницей, Никий сдался Гилиппу, которому он доверял больше, чем сиракусянам. Гилиппу и лакедемонянам Никий предоставлял поступить с ним как угодно, только бы положить конец избиению остального войска. С этого момента Гилипп велел брать неприятеля в плен. Все воины, за исключением тех, которых укрыли сиракусяне (таких было много), уведены были в плен, а за тремястами воинов, {VII. 835.} пробившихся ночью через стражу, сиракусяне послали погоню и захватили их. Впрочем, число воинов, собранных вместе в качестве военнопленных, было невелико. Напротив, много было уведенных тайком; вся Сицилия была наполнена ими, так как их взяли не по уговору, как Демосфеновых воинов. {VII. 82.} Значительная часть войска пала также в битве, потому что последнее сражение было самое кровопролитное, так же, как и прочие битвы в Сицилийской войне. Немало убито было и в других многократных стычках во время пути. Все-таки большое число воинов спаслось бегством, одни теперь же, другие, попавшие в рабство, бежали впоследствии. Местом убежища их была Катана.
Сиракусяне и союзники собрались вместе и возвратились в город, взяв с собою возможно больше пленников и добычу. Всех остальных афинян и союзников, какие были захвачены, сиракусяне спустили в каменоломни, надежнейшее, по их мнению, место заключения. Никия и Демосфена, несмотря на возражения Гилиппа, сиракусяне умертвили. В придачу к другим своим славным подвигам Гилипп желал доставить лакедемонянам и вождей неприятельской армии. Случилось так, что один из них, Демосфен, был ненавистнейшим врагом для лакедемонян за то дело, какое он учинил на острове и под Пилосом, {IV. 26-40.} другой по тому же поводу пользовался величайшим с их стороны расположением. Действительно, Никий употребил все старание к тому, чтобы убедить афинян заключить мир с лакедемонянами и отпустить взятых на острове пленных. {V. 16 сл.} Поэтому-то и лакедемоняне были расположены к Никию, последний же главным образом по той же причине с доверием отдался в руки Гилиппа. Однако, как рассказывали, некоторые сиракусяне, находившиеся с Никием в тайных сношениях, опасались, как бы он во время пытки не показал на них и тем не нарушил их теперешней удачи; другие, в особенности коринфяне, боялись, что Никий благодаря своему богатству может, подкупив кого-нибудь, бежать и создать для них новые опасности, а потому убедили союзников казнить его. По этой или приблизительно по этой причине Никий и был умерщвлен, из эллинов моего времени менее всех заслуживавший столь несчастной кончины, потому что во всем своем поведении он следовал установленным принципам благородства. С пленными, содержавшимися в каменоломнях, сиракусяне в первое время обращались жестоко. Заключенные в огромном числе в глубоко высеченном небольшом помещении, они страдали сначала от солнечного жара и сверх того удручающей духоты, так как помещение не имело кровли. Сменявшие жар осенние холодные ночи вызывали вследствие перемены погоды разрушительные болезни. За недостатком места заключенные совершали все отправления тут же; сверх того, один на другом кучею лежали трупы людей, умиравших от ран, от перемены погоды и т. п., а потому зловоние стояло нестерпимое; страдали они также от голода и жажды. В течение восьми месяцев каждому из них выдавалось по одной котиле воды и по две котилы муки. Вообще все беды, какие только можно испытать в подобном заключении, не миновали их. Так все вместе прожили заключенные семьдесят дней; потом сиракусяне продали всех, кроме афинян и участвовавших в походе сицилийцев и италийцев. Всего взято было в плен не менее семи тысяч человек, хотя с точностью нельзя определить числа их. Это было важнейшее военное событие не только за время этой войны, но, как мне кажется, во всей эллинской истории, насколько мы знаем ее по рассказам, событие самое славное для победителей и самое плачевное для побежденных. Действительно, афиняне были совершенно разбиты повсюду и везде испытали тяжкие бедствия. Погибло, как говорится, все: сухопутное войско и флот, ничего не осталось, что бы не погибло; из огромного войска возвратились домой лишь немногие. Таковы были события в Сицилии.