Около этого времени, или даже раньше, демократия в Афинах была ниспровергнута. Дело было так: по возвращении от Тиссаферна на Самос послов с Писандром во главе, {Ср.: VIII. 56.} они застали в самом войске положение дел еще более прочным, чем прежде, и даже влиятельных из самих семиян склонили к попытке ввести у себя олигархический строй, хотя эти же самияне вели между собой борьбу, лишь бы только не было у них олигархии. Вместе с тем находившиеся на Самосе афинские заговорщики решили в своей среде оставить Алкивиада в покое, так как он не желал примкнуть к ним (да и вообще они не считали его подходящим для олигархии), но, пойдя уже на риск, самим изыскать меры к тому, чтобы дело их не было заброшено, а вместе с тем настойчиво вести войну, из собственных средств ревностно покрывать расходы и доставлять все нужное, так как с этого времени они несут тягости на самих себя, а не на других. Ободрив друг друга, заговорщики немедленно отрядили Писандра и половину послов в Афины для устройства тамошних дел, причем поручили им вводить олигархию во всех подчиненных государствах, где это окажется возможным; другая половина разослана была в различных направлениях в остальные подчиненные местности. Диитрефа, находившегося у Хиоса и избранного в начальники на Фракийское побережье, они отправили на место его службы. По прибытии на Фасос Диитреф низвергнул там демократию. Но приблизительно на втором месяце после отъезда Диитрефа фасияне занялись укреплением города, так как они не нуждались более в аристократии, бывшей под защитою афинян, а, напротив, со дня на день ожидали от лакедемонян освобождения. Дело в том, что некоторые фасияне, изгнанные афинянами, проживали у пелопоннесцев; сообща со своими друзьями на родине они употребляли все усилия к тому, чтобы доставить флот и поднять Фасос против Афин. Обстоятельства сложились так, как они всего более желали: город восстановлялся без всяких опасностей и та демократия, которая намеревалась оказать им противодействие, была низвергнута. Таким образом, дела на Фасосе приняли оборот, противный желаниям афинян, установлявших олигархию. То же случилось, мне кажется, и в среде многих других подчиненных государств: лишь только они получили рациональный образ правления и перестали опасаться за самих себя, они обратились к настоящей свободе, не отдавая предпочтения обманчивой законности, предлагаемой им афинянами.
Между тем на пути Писандр с товарищами, согласно принятому решению, {VIII. 641.} низвергал демократические правления в государствах, причем в некоторых местностях они брали для поддержки себе гоплитов, вместе с которыми и прибыли в Афины. Здесь они увидели, что дело их в значительной части подвинуто вперед их сообщниками. Действительно, несколько человек из молодежи, сговорившись между собою, тайно убили некоего Андрокла, главного представителя демократической партии, важнейшего виновника изгнания Алкивиада. Они старались тем усерднее избавиться от Андрокла по двоякой причине: во-первых, Андрокл был демагог, а во-вторых, они думали угодить Алкивиаду в надежде, что он возвратится и приобретет им дружбу Тиссаферна. Точно таким же образом тайно умертвили они и нескольких других неудобных для них граждан. Сверх того, заговорщики открыто предложили, чтобы жалованье не получалось никем, кроме отбывающих военную службу, чтобы в государственном управлении участвовало не больше пяти тысяч человек, именно те, которые по имуществу и физическим своим качествам способны приносить наибольшую пользу. Но в действительности предложение это было не более как благовидным предлогом, сочиненным для большинства, {Т. е. лиц, не принадлежавших к числу заговорщиков.} так как держать государство в своих руках должны были только те, которые собирались произвести государственный переворот. Впрочем, народное собрание и совет, избиравшийся по жребию, продолжали созываться, но в них обсуждалось только то, что решено было заговорщиками. Лица, выступавшие с предложениями, были из их среды, и предложения, которые должны были быть внесены, подвергались предварительному рассмотрению ими же. Из остальных никто не возражал из страха перед многочисленностью заговорщиков. Если же кто и осмеливался возражать, то тем или другим подходящим способом его немедленно умерщвляли, и над виновными или подозреваемыми в убийстве не производилось следствия и не возбуждалось судебного преследования. Народ безмолвствовал и, лишенный свободы речи, был в такой панике, что считал для себя барышом и то уже, если не подвергался какому-либо насилию. Число заговорщиков значительно преувеличивалось сравнительно с действительностью, что угнетало настроение граждан, раскрыть же заговор собственными средствами они были бессильны вследствие обширности города и потому, что они не знали друг друга. По той же причине нельзя было поверить другому своих жалоб или выразить чувства негодования, чтобы обсудить план мести, так как приходилось бы делиться мыслями или с человеком неизвестным, или хотя бы известным, но ненадежным. И в самом деле, все члены демократической партии относились друг к другу подозрительно, как будто каждый из них участвовал в том, что творилось. В числе заговорщиков были и такие лица, от которых никогда нельзя было ожидать, что они обратятся к олигархии. Подобные люди больше всего и поселяли недоверие в народе и содействовали безопасности олигархов, так как они укрепили подозрительность в среде самих демократов.
В это-то время явились в Афины Писандр и его товарищи и тотчас принялись за довершение дела. Прежде всего они созвали народное собрание и внесли предложение избрать комиссию из десяти полномочных законодателей, которые, составив свои предложения, должны были внести их в назначенный день в народное собрание с целью ввести наилучшую государственную организацию. С наступлением срока они устроили народное собрание в замкнутом со всех сторон Колоне, в святилище Посидона, находящемся за городом стадиях в десяти. {Около 1 3/4 версты.} Законодательная комиссия внесла одно только предложение: каждый афинянин может безнаказанно предлагать что угодно; при этом назначались суровые кары всякому, кто обвинит оратора в противозаконности предложения или обидит его каким бы то ни было иным способом. Затем стали уже вносить пышные предложения об упразднении всех должностей в существующем строе, об отмене жалованья, {Ср.: VIII. 653.} об избрании пяти проедров, которые должны выбрать сто человек, а каждый из ста выбирает себе троих; предложено было также, чтобы эти четыреста человек вступили в здание совета и управляли государством самодержавно по своему усмотрению, созыва, когда они решат, пять тысяч человек. Предложение это внес Писандр, и во всем прочем явно и с величайшим рвением содействовавший ниспровержению демократии. Однако лицом, устроившим все дело так, что оно могло достигнуть такого успеха, и задолго радевшим о нем, был Антифонт, афинский гражданин, никому из современников не уступавший в нравственных качествах, человек изобретательнейшего ума, прекраснейший оратор. Хотя он и не выступал в качестве оратора в народном собрании и по доброй воле никогда не участвовал ни в каком другом судебном процессе, потому что к нему как к прославленному оратору народ относился с подозрением, однако это был единственный человек, который мог всего больше помочь своими советами каждому, кто имел дело в суде и в народном собрании. Антифонт, после того как правление четырехсот позже было ниспровергнуто и они подверглись преследованию со стороны демократии, будучи обвинен в организации этого правления и присужден к смертной казни, произнес, по-видимому, лучшую защитительную речь, какая мне известна, по этому делу. Впрочем, и Фриних также обнаружил величайшую и исключительную энергию в деле установления олигархии, боясь Алкивиада, зная, что тому известны сношения его на Самосе с Астиохом, {VIII. 50. 51.} и будучи уверен, что никогда, разумеется, возвращение Алкивиада не может состояться при господстве олигархии. Вступив в рискованное предприятие, Фриних оказался тут самым надежным человеком. В числе ниспровергающих демократию был на первом месте также Ферамен, сын Гагнона, человек выдающийся по красноречию и уму. Таким образом, понятно, почему дело, столь трудное, увенчалось успехом: орудовали им многие даровитые личности. Действительно, у афинского народа, почти за сто лет до того низвергнувшего тиранов, трудно было отнять свободу, тем более что он не только никому не покорялся, но и привык к владычеству над другими в течение более половины этого периода.
Утвердив эти предложения {VIII. 673.} без возражений с чьей-либо стороны, народное собрание было одновременно с этим распущено, а вслед за тем введены были в здание совета "четыреста" при следующих обстоятельствах. Все афиняне постоянно были из-за неприятеля, находившегося в Декелее, на вооруженных постах, одни у укреплений, другие в строю. Итак, в тот день отпущены были, по обыкновению, к своим постам воины, не принимавшие участия в заговоре; участникам же его отдан был приказ выжидать спокойно, но не на самих постах, а вдали от них, с тем чтобы в случае какого-либо сопротивления предприятию взяться за оружие и не допускать этого. Ради этой цели прибыли в собственном вооружении триста андриян, тениян, каристян и эгинских клерухов, которых отправили на Эгину афиняне; {II. 271.} вышеуказанное поручение дано было и им. Распределив таким образом воинов, "четыреста", каждый со скрытым кинжалом, и вместе с ними сто двадцать юношей, которые должны были служить им на случай рукопашной схватки, предстали пред находившимися в здании совета выбранными по жребию членами совета и приказали им выйти, получив жалованье. Все жалованье за остальное время принесли с собою сами заговорщики и вручали его при выходе членов совета. Когда таким образом совет без всяких возражений удалился, а остальные граждане, нисколько не возмущаясь, держались спокойно, "четыреста" вступили в здание совета, по жребию выбрали из своей среды пританов и при вступлении в должность совершили молитвы, жертвоприношение, одним словом, исполнили все, что касается богов, а потом отменили многие демократические установления. Они не возвратили изгнанников из-за Алкивиада и вообще управляли государством с самовластным произволом. "Четыреста" умертвили всего несколько человек, которых легко было устранить с дороги, других бросили в тюрьмы, иных выселили. Они отправили также глашатая к царю лакедемонян Агиду, находившемуся в Декелее, с заявлением, что желают заключить мир и что, по всей вероятности, он скорее вступит в соглашение с ними, чем с несуществующей уже и не внушавшей доверия демократией. Но Агид полагал, что народ не может так быстро отказаться от давнишней свободы и что при виде многочисленного неприятельского войска афиняне не останутся в покое; он не очень-то верил, что дело обойдется без волнений даже при настоящих обстоятельствах. Поэтому посланным от "четырехсот" Агид не дал никаких мирных обещаний, напротив, послал в Пелопоннес за большим добавочным войском. Немного спустя с гарнизоном, бывшим в Декелее, и с прибывшим из Пелопоннеса войском Агид спустился к самым стенам афинским в надежде, что или вследствие внутренних волнений афиняне покорятся лакедемонянам на любых условиях, или что ему удастся с первого же набега овладеть длинными стенами, {I. 1071; II. 137.} так как они останутся без охраны, когда, по всей вероятности, произойдет смятение и вне и внутри города. Когда Агид приблизился к стенам, афиняне не произвели никаких перемен в своем внутреннем управлении, выслали против Агида конницу и, так как пелопоннесцы подошли близко, истребили часть их гоплитов, легковооруженных и стрелков, причем захватили отчасти и вооружение, и несколько убитых. Узнав об этом, Агид увел войско обратно. Сам он со своим гарнизоном оставался на месте, в Декелее, а новоприбывших пелопоннесцев, остававшихся в Аттике несколько дней, отправил обратно домой. После этого "четыреста" все-таки стали засылать послов к Агиду; так как теперь афинское посольство было принято им лучше, то, по его совету, они отправили послов также в Лакедемон для переговоров, желая заключить мир. Послали "четыреста" также десять человек на Самос с целью успокоить войско и объяснить, что олигархия установлена не во вред государству и гражданам, но ради общего блага, что участие в государственных делах принадлежит пяти тысячам граждан, а не "четыремстам" только. Между тем афиняне, говорили они, вследствие военных походов и занятий {Торговыми и вообще своими частными делами.} в чужих странах, никогда еще не решались на такое важное дело, чтобы собираться {В народное собрание.} в числе пяти тысяч человек. Послам "четыреста" поручили сказать и другое, что требовалось положением, и отправили их тотчас по установлении олигархии, испугавшись, что морская чернь сама не пожелает оставаться при олигархическом порядке управления и что, если придет беда оттуда, {Из Самоса.} эта чернь ниспровергнет их власть, как и случилось на самом деле.
А на Самосе, действительно, начиналось уже движение в пользу олигархии, {VIII. 633-4.} и как раз в то самое время, когда организовывалось правление "четырехсот". {VIII. 694.} Те из самиян, которые составляли демократическую партию и раньше восстали было против аристократов, {VIII. 21.} потом изменили свой образ действия и, по возвращении Писандра, поддались внушениям его {VIII. 633.} и афинских заговорщиков, находившихся на Самосе. Приблизительно триста заговорщиков намеревались напасть на прочих самиян, оставшихся верными демократии. Они казнили афинянина Гипербола, человека гнусного, изгнанного остракизмом не из страха перед его могуществом и влиянием, но за порочность и за то, что он позорил государство. Сделали они это по соглашению с Хармином, одним из стратегов, и с несколькими находившимися у них афинянами, чтобы дать им залог верности; принимали они участие и в других подобных же делах заговорщиков, а затем приготовились к нападению на демократическую партию. Но члены последней узнали об этом и открыли замыслы врагов стратегам Леонту и Диомедонту, которые, пользуясь уважением среди демократов, против воли переносили олигархию, а также Фрасибулу, Фрасиллу -- один был триерархом, другой гоплитом -- и прочим афинянам, которые, казалось, всегда с величайшею враждою относились к заговорщикам. Самияне просили этих афинян не допустить их гибели и отпадения от афинян Самоса, который один содействовал сохранению афинского владычества до этого времени. Выслушав их, афиняне обращались к каждому воину поодиночке с просьбою не допускать переворота; больше всего просили они паралов -- все это свободнорожденные афиняне, всегда враждебно относившиеся к олигархии, еще до установления ее. Леонт и Диомедонт, когда отправлялись куда-нибудь, оставляли им для охраны несколько кораблей. Таким образом, при нападении трехсот заговорщиков победа осталась за самосскими демократами благодаря помощи всех этих воинов, преимущественно паралов; тридцать человек, наиболее виновных из трехсот, победители казнили, трех осудили на изгнание, прочим даровали прощение и впоследствии вместе с ними управляли государством на демократических основах. Самияне и воины отправили поспешно в Афины для сообщения о случившемся корабль "Парал" с гражданином афинским Хереем, сыном Архестрата, деятельным участником переворота; они не знали еще о водворении господства "четырехсот". Но тотчас по прибытии паралов "четыреста" заковали в цепи двух или трех из них, остальных свели с корабля и переместили на другой, служивший для перевозки сухопутных воинов, и назначили его нести сторожевую службу в евбейских водах. {Ср.: VIII. 51. 602. 957.} Увидев, в каком положении дело, Херей каким-то способом немедленно скрылся и прибыл обратно на Самос. Здесь он передал войску, что творится в Афинах, причем все происходящее изображал в более мрачном виде: будто держащие в своих руках управление государством всех подвергают телесным наказаниям и ни в чем не дозволяется противоречить им, насилуют жен и детей граждан и помышляют захватить и бросить в тюрьмы родственников всех самосских воинов, не принадлежащих к их партии, с тем, чтобы лишить жизни заключенных, если эти воины откажутся покориться им. Прибавил Херей много и других небылиц. Выслушав это, воины сначала решили было напасть на главных виновников установления олигархии и на их пособников, но потом упокоились, будучи сдержаны людьми "средними", которые объяснили им, что ввиду близстоящих, готовых к битве, врагов это повело бы к гибели всего дела. Вслед за тем сын Лика Фрасибул и Фрасилл, стоявшие во главе переворота и желавшие произвести на Самосе радикальную перемену в демократическом духе, взяли торжественнейшую клятву со всех воинов, особенно с тех, которые сочувствовали олигархии, {VIII. 472. 633.} в том, что они останутся верными демократическому правлению и пребудут в согласии, что будут энергично вести до конца войну против пелопоннесцев, что будут врагами "четырехсот" и откажутся от всяких сношений с ними. Ту же клятву дали все самияне зрелого возраста, а афинские воины признали общими с самиянами все дела и последствия опасностей, полагая, что ни они, ни самияне не имеют надежного прибежища и что им предстоит неизбежная гибель в случае победы "четырехсот", или стоящего у Милета неприятеля. {VIII. 603. 612.} Так в это время вступили в соперничество между собою две партии: одна желала силою удержать демократию в государстве, другая -- заставить войско подчиниться олигархическому строю. Воины немедленно созвали народное собрание, на котором отрешили от должности прежних стратегов и некоторых подозрительных триерархов и на место их выбрали новых, в числе которых были и Фрасибул и Фрасилл. Кроме того, воины, поднимаясь на ораторскую трибуну, ободряли друг друга, указывая между прочим, что отпадение Афин не должно повергать их в уныние, так как отложилось меньшинство, они же составляют большинство, во всех отношениях обладающее большими силами. Так, воины имеют в своих руках весь флот, а потому могут принудить подвластные государства давать им деньги точно так же, как если бы они действовали из Афин: ведь в распоряжении их Самос, могущественное государство, которое во время войны едва не отняло у афинян владычество на море, {Ср.: I. 115-117.} и потому, опираясь на Самос, воины по-прежнему будут в силах отражать врагов. Кроме того, располагая флотом, они имеют большую возможность, нежели афинские горожане, доставать себе продовольствие. Уже и раньше, благодаря своевременному занятию стоянки у Самоса, они держали в своей власти проход в Пирей, и теперь, если афиняне не пожелают вручить им снова управление государством, они окажутся в таком положении, что легче им будет блокировать афинян, чем афинянам блокировать их. То, в чем государство могло быть полезно им для успешного ведения войны с неприятелем, незначительно и не заслуживает внимания, и войско ничего тут не потеряло: государство не имело уже денег для отправки войску, напротив, сами воины должны были добывать их для себя; государство не могло принять относительно их полезного решения, в чем собственно и состоит преимущество государства перед военным лагерем. Наоборот, в этом отношении государство погрешило, поправ отеческие законы, тогда как войско соблюдает их и постарается принудить к тому же и противников. Таким образом, воины нисколько не хуже горожан могут подать и тот или иной полезный совет. Алкивиад, если они дадут ему безнаказанно возвратиться на родину, охотно устроит им союз с царем. А важнее всего то, что, если все расчеты их будут даже ошибочны, у войска с таким флотом есть много путей к отступлению, где оно найдет себе и государства и землю. Ободрив друг друга подобными речами в народном собрании, воины тем не менее готовились к военным действиям. Что касается десяти послов, отправленных "четырьмястами" на Самос, {VIII. 721.} то они узнали о положении дел на Самосе еще тогда, когда были у Делоса, и там остановились. {Продолжение рассказа: VIII. 861.}
Около этого времени и пелопоннесские воины, служившие во флоте перед Милетом, {Ср.: VIII. 284.} стали громко жаловаться друг другу на то, что Астиох и Тиссаферн губят дело: Астиох потому что и раньше {VIII. 632.} не желал дать морской битвы, пока силы их были больше, а афинский флот малочислен, да и теперь, когда в афинском флоте, как говорят, идут волнения и корабли их не собраны еще в одном месте; {Ср.: VIII. 385. 623.} что вместо этого они ожидают финикийских кораблей от Тиссаферна, {Ср.: VIII. 465. 59.} -- впрочем, все это громкие слова, а не дело, -- и тем подвергают себя опасности окончательной гибели. Тиссаферна пелопоннесцы укоряли за то, что тот не доставляет этих кораблей и, выдавая содержание непостоянно и не полностью, ослабляет их флот. Поэтому, говорили пелопоннесцы, медлить нельзя и необходимо дать решительную морскую битву. Больше всего настаивали на этом сиракусяне. {Именно Гермократ.} Прослышав о недовольстве, союзники и Астиох постановили на состоявшемся собрании дать решительную морскую битву, особенно после того, как стали приходить известия о волнениях на Самосе. Со всеми кораблями, в числе ста двенадцати, снялись они с якоря, милетянам приказали идти вдоль берега сухим путем по направлению к Микале, а сами шли на Микалу морем. Афиняне, стоявшие с восемьюдесятью двумя кораблями, бывшими из Самоса, в Микальской области у Главки -- здесь, в направлении к Микале, Самос отстоит недалеко от материка -- заметили наступление пелопоннесских кораблей и, признав силы свои недостаточными для решительной битвы со столь многочисленным флотом, отступили к Самосу. Так как еще раньше афиняне узнали, что пелопоннесцы из Милета собираются дать битву на море, то они поджидали прибытия к ним на помощь Стромбихида из Геллеспонта с теми кораблями, которые явились к Абиду от Хиоса; {VIII. 623.} с этим приказанием послан был заранее вестник к Стромбихиду. При таких-то обстоятельствах афиняне отступили к Самосу, а пелопоннесцы пристали к Микале и расположились там лагерем, равно как и сухопутное войско милетян и соседних жителей. Когда на следующий день пелопоннесцы намеревались напасть на Самос, к ним пришло известие о прибытии Стромбихида с флотом из Геллеспонта; тогда они немедленно отступили снова по направлению к Милету. Между тем афиняне, получив подкрепление к флоту, сами со ста восемью 6 кораблями пошли на Милет, желая дать решительную битву на море; однако они отступили обратно к Самосу, так как никто не выходил против них в море.
В ту же летнюю кампанию, вскоре после того, как пелопоннесцы не сочли себя достаточно сильными выйти против соединенного флота афинян и находились в затруднении, откуда им достать денег для такого количества кораблей, особенно ввиду того, что Тиссаферн плохо производил уплату, они отрядили, согласно первоначальному приказанию из Пелопоннеса, к Фарнабазу Клеарха, сына Рамфия, с сорока кораблями. Дело в том, что Фарнабаз приглашал к себе пелопоннесцев и был готов выдавать им содержание; вместе с тем и Византии сообщал через вестников о намерении перейти на их сторону. Чтобы не быть замеченными во время плавания афинянами, эти сорок кораблей пелопоннесцев вышли в открытое море, но были застигнуты бурею, и большинство их, под командою Клеарха, пристали к Делосу, а потом возвратились снова к Милету (Клеарх возвратился сухим путем позже к Геллеспонту и там принял командование флотом). Другие десять кораблей, под начальством мегарянина Геликса, спаслись в Геллеспонт и подняли восстание в Византии. Получив об этом известие, самосские афиняне отправили на Геллеспонт подкрепление из нескольких кораблей и гарнизон. Перед Византием произошла незначительная битва восьми кораблей против восьми. {Продолжение рассказа: VIII. 102.}
Стоявшие во главе на Самосе, {VIII. 762.} главным образом Фрасибул, после совершенного им переворота неизменно остававшийся при том мнении, что необходимо возвратить Алкивиада, {VIII. 767.} наконец, склонили к тому же в народном собрании и большинство войска. Когда состоялось народное постановление о помиловании и возвращении Алкивиада, Фрасибул прибыл морем к Тиссаферну и доставил Алкивиада на Самос, полагая, что единственное спасение их заключается в привлечении Тиссаферна от пелопоннесцев на их сторону. В состоявшемся народном собрании Алкивиад жаловался и оплакивал личное несчастие, именно свое изгнание, много говорил об общественных делах, рисовал пред собранием большие надежды относительно будущего и чрезмерно преувеличивал свое влияние на Тиссаферна. Делалось это для того, чтобы афинские олигархи боялись его и тем скорее были распущены тайные сообщества, {Ср.: VIII. 544.} чтобы с большим почтением относились к нему находившиеся на Самосе афиняне и сами чувствовали себя смелее, чтобы, наконец, поставить врагов в возможно более неприязненные отношения к Тиссаферну и разочаровать их в их надеждах. С величайшим хвастовством Алкивиад говорил об обещаниях, данных ему Тиссаферном, что афиняне, если только заслужат его доверие, не будут иметь нужды в продовольствии, пока у него останется хоть что-нибудь свое, что, если нужно будет, он готов обратить в деньги собственную свою кровать, что финикийские корабли, находящиеся уже у Аспенда, он доставит афинянам, а не пелопоннесцам. Положиться же на афинян Тиссаферн может только в том случае, если он, Алкивиад, возвратится на родину невредимым и даст ему ручательство за афинян. Слушая это и многое другое, воины тотчас избрали Алкивиада стратегом в дополнение к прежним и возложили на него все дела. Мелькнувшей в этот момент надежды на спасение и на отомщение "четыремстам" каждый из них не променял бы ни за что. После всего того, что они слышали, воины готовы были относиться с презрением к близ стоящему врагу и идти на Пирей. Однако Алкивиад, несмотря на усиленные настояния их, восстал со всею решимостью против похода на Пирей, когда оставались в тылу ближайшие враги. После того как он выбран в стратеги, говорил Алкивиад, первая задача его идти к Тиссаферну и устроить военные дела. Немедленно после этого собрания Алкивиад действительно отправился в путь для того, конечно, чтобы показать, что он во всем действует сообща с Тиссаферном; в то же время он желал поднять себя в глазах Тиссаферна и дать почувствовать, что с того времени, как он избран в стратеги, он может и помогать и вредить ему. Выходило, таким образом, что афинян Алкивиад стращал Тиссаферном, а Тиссаферна афинянами.
Между тем находившиеся в Милете пелопоннесцы, получая известия о возвращении Алкивиада и раньше того уже не доверяя Тиссаферну, теперь, конечно, стали относиться к нему гораздо более неприязненно. В самом деле, во время наступления афинян на Милет, когда они не решились выйти навстречу врагу и дать битву, {VIII. 795.} Тиссаферн был еще скупее в выдаче жалованья; это привело к тому, что вражда к нему пелопоннесцев, существовавшая еще до того, только усилилась вследствие поведения его относительно Алкивиада. Тогда воины, а равно и некоторые прочие знатные лица -- не только из числа военных -- стали собираться на совещания, как и раньше, {VIII. 781.} и при этом высказывали соображения, что они никогда еще не получали жалованья полностью, да и то, что получали, было незначительно и выдавалось с перерывами; что если решительной морской битвы не будет, или если не обратятся туда, откуда можно будет получить продовольствие, {Имеется в виду Фарнабаз.} то команда станет покидать корабли. Виноват же во всем, говорили они, Астиох, который из личной корысти заискивает расположение Тиссаферна. В то время как пелопоннесцы предавались такого рода размышлениям, против Астиоха вспыхнул мятеж при следующих обстоятельствах. Так как сиракусские и фурийские моряки были большею частью люди свободнорожденные, то тем с большей дерзостью и настойчивостью они стали требовать от Астиоха жалованье. Астиох отвечал довольно надменно, пригрозил наказанием и даже поднял палку на Дориея, {VIII. 351.} выступившего в защиту своих моряков. При виде этого толпа воинов, как и подобает морякам, кинулась с криками на Астиоха и хотела его бить. Но он, предусмотрев опасность, бежал к какому-то жертвеннику; побит он не был, и толпа разошлась. Между тем милетяне тайком напали на замок Тиссаферна, сооруженный им в Милете, и овладели им, а помещавшийся в нем гарнизон прогнали. Поступок этот встретил одобрение среди прочих союзников, главным образом со стороны сиракусян. Однако Лихас {VIII. 52.} не одобрял его, говоря, что милетяне и прочие обитатели царской земли должны покоряться умеренным требованиям Тиссаферна и быть к услугам его до тех пор, пока они не кончат благополучно войны. За это, как и за другие подобные поступки, милетяне негодовали на Лихаса и потом, когда он умер от болезни, не разрешили похоронить его на том месте, где этого хотели присутствующие лакедемоняне. Когда вследствие раздора с Тиссаферном и Астиохом дела милетян приняли такой оборот, из Лакедемона явился преемник Астиоха по званию наварха, Миндар, и принял от него должность. Астиох отплыл домой. Вместе с ним Тиссаферн отправил в качестве посла одного из своих приближенных, карийца, говорившего на двух языках, по имени Гавлита. Он должен был принести жалобу на милетян за захват замка и вместе с тем оправдать самого Тиссаферна. Тиссаферн знал, что милетяне также находятся на пути в Лакедемон, главным образом для того, чтобы жаловаться на него, и что с ними вместе был и Гермократ. Последний должен был объяснить, что отношениями своими к Алкивиаду и двуличным поведением Тиссаферн губит дело пелопоннесцев. Гермократ издавна уже питал вражду к Тиссаферну из-за выдачи жалованья. Когда же под конец он был изгнан из Сиракус и для командования сиракусским флотом явились в Милет другие стратеги, Потамид, Мискон и Демарх, тогда Тиссаферн, уже после изгнания Гермократа, стал его преследовать еще настойчивее и обвинял его, между прочим, в том, что когда-то он требовал от него денег, и, не получив их, стал с тех пор врагом его. Итак, Астиох, милетяне и Гермократ отправились в Лакедемон, Алкивиад же тем временем возвратился уже от Тиссаферна на Самос. {VIII. 823.}
В бытность его на Самосе туда прибыли из Делоса посланные "четырьмястами" лица, которые отправлены были с целью успокоить самосских афинян и выяснить им положение дела. {VIII. 721.} На состоявшемся народном собрании они пробовали было говорить, но воины сначала отказывались их слушать и громко требовали смерти губителям демократии. Затем они с трудом успокоились и выслушали посланных. Те объявили, что переворот совершен не на гибель, а на спасение государства, и не для того, чтобы предать государство неприятелю, что теперешние правители могли бы уже сделать во время неприятельского вторжения; {VIII. 711-2.} они объяснили далее, что все граждане по очереди будут участвовать в правлении пяти тысяч, что родственники воинов не подвергаются насилиям, как о том сообщал им Херей, {VIII. 743.} что, напротив, они не терпят никакой обиды и каждый остается на месте, обладая своим имуществом. Они говорили еще и многое другое, но воины ничего не хотели слушать и негодовали; разные лица делали разные предложения, главным же образом предлагалось идти на Пирей. Кажется, что на этот раз Алкивиад впервые оказал значительную услугу государству. Когда самосские афиняне решились идти против родины, причем неприятель, несомненно, немедленно овладел бы Ионией и Геллеспонтом, их удержал именно Алкивиад. При тогдашних обстоятельствах никто другой не в силах был бы сдержать толпу, Алкивиад же остановил поход, и когда отдельные лица обрушивались с яростью на послов, он упреками своими сдерживал их. Отпускал послов сам Алкивиад с ответом, что он не мешает управлять пяти тысячам, но требует, чтобы они удалили "четырехсот" и восстановили совет пятисот на прежних основаниях. Если же сделаны какие-либо сбережения с тою целью, чтобы военнослужащие исправнее получали продовольствие, {VIII. 673.} это он вполне одобряет. Вообще Алкивиад советовал держаться твердо и ни в чем не уступать неприятелю, потому что, говорил он, если государство уцелеет, можно питать большую надежду на примирение его с войском; но коль скоро погибнет то или другое войско, самосское или афинское, никого уже больше не останется, с кем можно было бы мириться.