Явились также послы от аргивян с изъявлением готовности помочь афинскому народу на Самосе. Алкивиад выразил им одобрение, просил аргивян явиться на помощь, когда позовут их, и с тем отпустил. Аргивяне прибыли в сопровождении паралов, которые, как сказано выше, {VIII. 742.} посажены были на транспортное судно и получили от "четырехсот" назначение в евбейские воды, а потом должны были направиться в Лакедемон с отправленными от "четырехсот" афинскими послами, Лесподием, Аристофонтом и Мелесием. {VIII. 713.} На пути у Аргоса паралы послов арестовали и выдали их аргивянам как главных виновников низвержения демократии, сами же не явились больше в Афины, а посадили на свою же триеру посольство из Аргоса и прибыли с ним на Самос.
В эту же летнюю кампанию, в то время когда пелопоннесцы вообще, а главным образом по поводу возвращения Алкивиада, стали очень враждебно относиться к Тиссаферну, как явно уж сочувствующему афинянам, последний, желая, для виду, конечно, оправдать себя перед ними в возводимых на него обвинениях, собирался отправиться к финикийским кораблям в Аспенд и предлагал Лихасу сопровождать его. При этом Тиссаферн уверял, что отдаст приказ подчиненному ему правителю, Тамосу, выдавать войску продовольствие за все время его отсутствия. Нелегко узнать наверное, с какою целью Тиссаферн хотя и пошел в Аспенд, но не привел оттуда кораблей: говорят об этом различно. И в самом деле, несомненно, финикийские корабли в числе ста сорока семи дошли до Аспенда, {VIII. 813. 845.} но почему они не пришли к пелопоннесцам, на этот счет делается много различных предположений. Так, одни полагают, что отсутствием своим Тиссаферн желал, согласно задуманному плану, ослабить пелопоннесцев {VIII. 46.} (по крайней мере, Тамос, которому дан был упомянутый выше приказ, выдавал продовольствие войску не только ничуть не лучше, но даже хуже Тиссаферна); по догадкам других, Тиссаферн имел в виду довести финикиян до Аспенда и потом, за то, чтобы отпустить их, хотел выжать с них побольше денег (по крайней мере, он вовсе не думал употреблять финикийские корабли в дело); по мнению третьих, Тиссаферн отправился в Аспенд вследствие жалоб на него, проникавших в Лакедемон, {VIII. 852.} для того, чтобы не говорили, что он поступает коварно, но что он несомненно пошел за кораблями, которые действительно были снаряжены. Мне кажется, вероятнее всего, Тиссаферн не привел флота с тою целью, чтобы обессилить эллинов и привести их к бездействию: он причинял вред эллинским делам за все время, пока шел в Аспенд и медлил; тем же, что Тиссаферн не примыкал ни к одной из воюющих сторон и не давал одной перевеса над другою, он уравновешивал силы и тех и других. Действительно, стоило только Тиссаферну захотеть, и он привел бы войну к концу, в том, разумеется, случае, если бы он действовал недвусмысленно. В самом деле, доставкою финикийского флота лакедемонянам Тиссаферн, по всей вероятности, даровал бы им победу, потому что тогда лакедемоняне стояли {В Милете.} против неприятеля {Афинян на Самосе.} с флотом скорее равносильным, а не более слабым. Впрочем, поведение Тиссаферна яснее всего изобличалось тем предлогом, который он выставлял по поводу недоставки кораблей: он уверял, будто кораблей собрано меньше, чем сколько приказывал царь; разумеется, в таком случае Тиссаферн снискал бы со стороны царя большую благодарность, достигнув той же цели с меньшими средствами и не истратив много царских денег. Каково бы, однако, ни было намерение Тиссаферна, он прибыл в Аспенд и нашел там финикиян. Со своей стороны пелопоннесцы, согласно его требованию, послали за этими кораблями лакедемонянина Филиппа с двумя триерами. Когда Алкивиад узнал, что Тиссаферн пошел по направлению к Аспенду, он взял тринадцать кораблей и сам отправился туда же, обещав оказать самосским афинянам великую и верную услугу: или что он сам доставит финикийский флот афинянам, или, по крайней мере, воспрепятствует доставке его пелопоннесцам. Алкивиад, по-видимому, задолго еще узнал планы Тиссаферна, именно что тот вовсе и не собирается приводить флота. Кроме того, для того, чтобы приобрести себе и афинянам дружбу Тиссаферна, Алкивиад желал поставить его в возможно более враждебные отношения к пелопоннесцам и тем самым больше побудить его к дружбе с афинянами. Итак, снявшись с якоря, Алкивиад вышел в море и направился прямо к Фаселиде и Кавну.
Отправленное на Самос посольство "четырехсот", по возвращении его в Афины, передало то, что оно слышало от Алкивиада, именно требование его держаться твердо и ни в чем не уступать неприятелю, его большие надежды на примирение афинян с войском на Самосе и на торжество над пелопоннесцами. {VIII. 867.} Этим сообщением послы значительно ободрили большинство лиц, сочувствующих олигархическому режиму, которые и раньше уже были удручены создавшимся положением и с удовольствием как-нибудь вышли бы из него под условием собственной безопасности. С этого времени они стали собираться на сходки и там осуждали существующее положение. Руководителями их были виднейшие из лиц, входивших в состав олигархического правительства и занимавших должности, как-то: Ферамен, сын Гагнона, Аристократ, сын Скелия, и другие. Все они стояли во главе управления, но, по их словам, опасались самосского войска и Алкивиада, а также отправленного в Лакедемон посольства, как бы оно, вопреки желанию большинства граждан, не учинило какого-либо зла государству; далее они говорили, что вовсе не желают отказываться от того, чтобы правление стало еще более олигархическим, но что нужно на деле, а не на словах только, назначить пять тысяч и установить государственный строй более равномерный. Впрочем, во всем этом рисовалась такая форма государственного строя, которая существовала лишь на словах; на самом же деле большинство этих людей, руководясь личным честолюбием, питало в себе такие стремления, при которых чаще всего гибнет олигархия, вышедшая из демократии: с первого же дня все эти люди желают не равенства с прочими, напротив, каждый хочет сам быть первым. При демократическом же строе люди легче мирятся с исходом выборов, так как никто не испытывает умаления от себе равных. Несомненно, олигархов подстрекало и то, что положение Алкивиада на Самосе было прочно, в дальнейшем же существовании олигархии они не были уверены, а потому каждый из них боролся за то, чтобы самому стать первым "предстателем народа". С другой стороны, в числе "четырехсот" были люди, крайне враждебно относившиеся к подобной форме государственного строя. Они тоже занимали выдающееся положение, как например Фриних, который во время своей стратегии на Самосе {VIII. 48 сл.} поссорился с Алкивиадом, Аристарх, один из решительнейших и давнишних врагов демократии, {VIII. 926. 98.} Писандр, Антифонт и другие знатнейшие граждане. Немедленно по достижении власти и после перехода самосских афинян на сторону демократии они отрядили посольство из своей среды в Лакедемон и усиленно хлопотали о заключении мира; в то же время они занялись сооружением укрепления в так называемой Эетионее. Теперь, когда возвратились и послы их из Самоса, они действовали еще с большею энергией при виде той перемены, какая произошла в среде большинства их же единомышленников, на которых они полагались раньше. Напуганные положением дел в Афинах и на Самосе, они поспешно отправили в Лакедемон Фриниха и Антифонта с десятью другими лицами, поручив им заключить мир с лакедемонянами на каких бы то ни было условиях, лишь бы они были терпимы. Еще усерднее продолжали они возводить укрепление в Эетионее. Цель этого укрепления, как утверждали Ферамен и его единомышленники, состояла не в том, чтобы не пропустить самосского войска в Пирей в случае, если бы оно пошло на него штурмом, но, скорее, в том, чтобы иметь возможность, когда они пожелают, встретить неприятеля на море и на суше. Эетионея -- плотина Пирея; вблизи нее находится и проход в гавань. Новое укрепление настолько сближалось с прежним, находившимся со стороны материка, что незначительный гарнизон, помещенный на нем, мог господствовать над проходом в гавань и выходом из нее: у одной из двух башен, замыкавших устье гавани, кончалась старая стена, шедшая со стороны суши, и тут же сооружалось новое внутреннее укрепление до моря. Олигархи отгородили стеною также портик, обширнейший и непосредственно прилегавший к новому укреплению в Пирее, и заведовали им сами. Они заставляли всех складывать в этом портике имевшийся в наличности и вновь подвозимый хлеб и оттуда брать его для продажи.
Толки об этих планах Ферамен распространял уже давно, а когда из Лакедемона вернулись послы, не устроив никакого соглашения лакедемонян с афинянами, приемлемого для всех их, тогда он стал уверять, что укрепление это будет угрожать гибелью государству. Случалось так, что в это время вышедшие из Пелопоннеса, по требованию евбеян, сорок два корабля, в числе которых были италийские из Таранта и Локров и несколько сицилийских, стали на якоре подле Ласа в Лаконике и готовились идти к Евбее; командовал ими спартиат Гегесандрид, сын Гегесандра. Ферамен утверждал, что корабли эти идут не столько на защиту Евбеи, сколько на помощь тем, которые укрепляют Эетионею, и что не успеют и опомниться, как государство погибнет, если теперь же не будут приняты те или иные меры предосторожности. Действительно, нечто подобное было предпринято со стороны тех, которые в этом обвинялись, {Т. е. со стороны "четырехсот".} и это вовсе не была только клевета на словах. Дело в том, что "четыреста" больше всего желали удержать олигархическую власть и над союзниками или, по крайней мере, сохранить собственную независимость, имея в своих руках флот и укрепления; если же и в этом встретится задержка, они готовы были, чтобы не пасть первыми жертвами восстановленной демократии, ввести неприятеля в город и примириться с ним, хотя бы с потерею укреплений и флота, лишь бы, как бы то ни было, удержать государство в своей власти, при условии сохранения личной неприкосновенности. Вот почему "четыреста" торопились с окончанием этого укрепления, в котором были и маленькие ворота, и проходы, приспособленные для проведения неприятелей в город: "четыремстам" хотелось все покончить заблаговременно. Сначала об этом говорилось в небольшом кружке лиц, и больше втихомолку. Но после того как Фриних по возвращении из Лакедемона, куда он ходил послом, {VIII. 902.} подвергся предумышленному нападению одного из периполов на площади, полной народа, невдалеке от здания совета, откуда он только что вышел, и пал мертвым на месте, а нанесший ему удар скрылся, сообщник же его, аргивянин по происхождению, схваченный и по распоряжению "четырехсот" подвергнутый пытке, не открыл имени подстрекателя, сказав только, что он знает о многолюдных сходках в доме периполарха и в других домах, -- когда все это происшествие не вызвало никаких последствий, Ферамен, Аристократ и все единомышленники их, из числа ли "четырехсот", или из посторонних лиц, стали действовать с большею смелостью. Дело в том, что в это время корабли от Ласа обошли уже берег, {Мыс Малею.} стали на якоре у Эпидавра и делали оттуда наступление на Эгину. Ферамен уверял, что кораблям вовсе не следовало заходить в Эгинский залив и возвращаться снова на стоянку к Эпидавру, если бы целью экспедиции была Евбея и если бы не явились они по приглашению для того дела, о каком он и сам всегда говорил в своих обличениях. Следовательно, заключал Ферамен, оставаться больше в бездействии невозможно. В конце концов, после многих мятежных речей и выражения подозрений, сторонники Ферамена перешли к делу по-настоящему. Так, гоплиты, находившиеся в Пирее и занятые укреплением Эетионеи, в числе которых был и таксиарх {См. к IV. 41.} Аристократ со своим отрядом, схватили Алексикла, стратега по назначению олигархов, вполне преданного своим товарищам, отвели его в дом и там заперли. Гоплитам помог в этом деле в числе других один из периполов, командовавших периполами в Мунихии, Гермон. Важнее всего было то, что того же самого желала масса гоплитов. "Четыреста" в это время заседали в здании совета. Когда им дано было знать о происшедшем, все те, которые были недовольны случившимся, готовы были тотчас же отправиться на вооруженные пункты и стали разражаться угрозами против Ферамена и его сообщников. Но Ферамен защищался и объявил, что готов идти тотчас вместе с ними освободить Алексикла. Взяв с собою одного из стратегов, державшегося одинакового с ним образа мыслей, он отправился в Пирей. Туда же поспешили Аристарх и юные всадники. {Ср.: VIII. 694.} Произошло сильное, наведшее панику, смятение: находившиеся в городе полагали, что Пирей уже взят и захваченный Алексикл убит, тогда как пирейцы ждали с минуты на минуту нападения со стороны горожан. Старшим едва-едва удалось удержать горожан, которые метались в разные стороны по городу и брались за оружие. Находившийся тут же Фукидид, афинский проксен из Фарсала, {Ср.: Маркелл. 28.} старался загородить путь отдельным лицам и громко взывал к ним не губить отечества, когда неприятель подстерегает их вблизи. Горожане успокоились и воздержались от нападения на своих же. Между тем Ферамен (он сам был стратегом), прибыв в Пирей, стал громко кричать на гоплитов, делая вид, будто сердится на них, тогда как Аристарх и враги демократии негодовали на самом деле. Однако большинство гоплитов, не обнаруживая раскаяния, общими силами принялись за дело. Они спрашивали Ферамена, находит ли он, что укрепление сооружается на благо государства, и не лучше ли срыть его. Ферамен отвечал, что разделяет их мнение, если они думают срыть укрепление. Тотчас после этого гоплиты и большинство населения Пирея взошли на укрепление и стали ломать его. В то же время сделано было воззвание к народной толпе: кто желает, чтобы правили пять тысяч вместо "четырехсот", должен идти на работу. Дело в том, что восставшие все еще прикрывались именем пяти тысяч, так как желавшие восстановления демократического строя не решались прямо его называть, боясь, как бы пять тысяч не были действительно выбраны и как бы кто-нибудь из них не попал в беду, если бы с призывом о демократическом строе, по неведению, не обратился к кому-либо из них. По этой-то причине и "четыреста" не желали ни выбирать пяти тысяч, ни делать известным неизбрание их. В самом деле, организацию правительства с участием столь большого числа граждан они считали настоящей демократией, с другой же стороны, они рассчитывали, что неизвестность должна поселить в среде граждан взаимные опасения. На следующий день "четыреста", хотя и были встревожены, собрались в здании совета. Между тем пирейские гоплиты, отпустив на свободу захваченного Алексикла и срыв укрепление, вошли в театр Диониса, что подле Мунихии, и с оружием в руках устроили там народное собрание. Согласно принятому решению, они тотчас направились в город и выстроились в Анакии также с оружием. От "четырехсот" к ним явилось несколько выборных, которые вступали в разговор с отдельными лицами и, если находили людей умеренно настроенных, убеждали их держаться спокойно и сдерживать остальных. При этом они говорили, что пять тысяч граждан будут непременно назначены, что из последних, по решению самих пяти тысяч, будут по очереди выбираться "четыреста", а до тех пор ни под каким видом не следует губить государство или предавать его в руки врага. После продолжительных речей, обращенных ко многим лицам, вся масса гоплитов {Т. е. пирейских и городских.} стала более кроткой, чем была прежде, и страшилась больше всего за судьбу государства вообще. Гоплиты сошлись на том, чтобы в определенный день в театре Диониса созвать народное собрание для выработки соглашения.
Когда пришло время собрания в театре Диониса и участники его были почти в сборе, получено было известие, что сорок два корабля под командою Гегесандрида идут от Мегар вдоль Саламина. {VIII. 912.} Каждый из гоплитов думал, что это и есть именно то, о чем давно говорил Ферамен и его товарищи, именно, что корабли направляются к укреплению, а потому и разрушение его казалось полезным. Между тем Гегесандрид, быть может по состоявшемуся соглашению, крейсировал подле Эпидавра и прилегающих пунктов. Возможно также, что он держался в этих местах ввиду бывших в то время волнений среди афинян, надеясь явиться в случае надобности. Афиняне же, лишь только получили упомянутое известие, тотчас устремились бегом всею массою в Пирей, так как, по их мнению, война с неприятелем, более опасная, чем война внутренняя, была недалеко, у самой гавани. Одни садились на готовые уже корабли, другие тащили корабли на воду, третьи спешили на защиту стен и выхода в гавань. Но пелопоннесский флот прошел мимо, обогнул Суний и стал на якоре между Фориком и Прасиями, а потом подошел к Оропу. Афиняне вынуждены были спешно, ввиду происходившей в государстве междоусобицы, употребить в дело не испытанные в бою команды, так как желали возможно скорее защитить важнейшую часть своих владений (после блокады Аттики Евбея была для них всем). Поэтому они отправили стратега Фимохара с флотом к Эретрии. Прибывших сюда кораблей вместе с прежними, находившимися у Евбеи, было тридцать шесть. Афиняне вынуждены были немедленно вступить в битву, так как Гегесандрид после обеда снял флот свой с якоря у Оропа, отделенного от Эретрии полосою моря стадий в шестьдесят ширины. {Почти 10 верст.} Как только началось наступление, афиняне стали садиться на корабли, рассчитывая на то, что войско находится вблизи отсюда. Воины достали обеденные припасы не на рынке, но в домах на окраине города: эретрияне умышленно ничего не продавали, чтобы неприятель имел время, пока афинские корабли вооружались, напасть на них врасплох и заставить выйти в море так, как они были. При этом из Эретрии дан был сигнал в Ороп, когда следует отчаливать. С такими-то приготовлениями вышли афиняне в море и вступили в битву перед эретрийской гаванью. Некоторое время они выдерживали бой, но потом обращены были в бегство, и неприятель преследовал их до берега. Все те из афинян, которые бежали в Эретрию, как в дружественный город, подверглись жесточайшей участи, так как были перебиты эретриянами; спаслись те, которые укрылись в эретрийское укрепление, занимаемое самими афинянами; {Ср.: I. 1143.} уцелели также и прибывшие в Халкиду корабли. Пелопоннесцы захватили двадцать два афинских корабля, команду частью перебили, частью взяли в плен, и водрузили трофей. Немного спустя пелопоннесцы подняли восстание на всей Евбее, кроме Орея, который был во власти афинян, и занялись там общею организациею.
При известии о событиях на Евбее афинянами овладела такая паника, 96 какой они до сих пор не испытывали: ни бедствие в Сицилии, как ни казалось оно тогда ужасным, ни другая какая-либо неудача еще не испугали их в такой степени. И в самом деле, самосское войско отложилось, других кораблей и людей для команды не было, в среде их самих происходили междоусобия, и неизвестно было, когда вспыхнет междоусобная брань. И вот теперь вдобавок афинян постигло столь тяжкое несчастье: они потеряли флот и -- важнее всего -- Евбею, из которой извлекали больше выгод, чем из самой Аттики. Понятно, как тут было не прийти в уныние! Больше всего смущала афинян близость опасности в том случае, если победоносный неприятель дерзнет идти прямо на Пирей, лишенный флота; с минуты на минуту они ждали появления врага. И неприятели легко сделали бы это, если бы были смелее: в государстве поднялась бы еще большая междоусобица, если бы неприятели продолжали осаду, если бы ионийский флот, хотя он был и неприязнен олигархии, вынужден был поспешить от Ионии на помощь своим близким и всему государству, а тем временем Геллеспонт, Иония, острова и, можно сказать, вся афинская держава перешли бы во власть пелопоннесцев. Впрочем, не только здесь, но и во многих других отношениях лакедемоняне оказались такими врагами, воевать с которыми афинянам было очень удобно. Дело в том, что оба народа сильно разнятся по характеру: один стремительный и предприимчивый, другой медлительный и нерешительный, что было особенно выгодно для афинян при их господстве на море. Доказательство этого представили сиракусяне: будучи более похожи на афинян, они с наибольшим успехом и вели войну против них.
Итак, афиняне, по получении известия о событиях на Евбее, занялись все-таки вооружением двадцати кораблей и немедленно созвали народное собрание, единственный и первый раз в то время, на так называемом Пниксе, где обыкновенно собирались они и раньше. На этом собрании они отрешили "четырехсот" и постановили передать власть пяти тысячам. К последним должны были принадлежать все способные доставить тяжелое вооружение; кроме того, было постановлено, что никто ни по какой должности не должен был получать жалованья под угрозою проклятья. {Ср.: VIII. 653.} Впоследствии созывались на Пниксе и другие народные собрания, на которых решено было выбрать номофетов и принять прочие меры для организации государственного управления. По-видимому, афиняне первое время после этого имели наилучший государственный строй, на моей, по крайней мере, памяти. Действительно, это было умеренное смешение немногих и многих, {Т. е. олигархии и демократии.} и такого рода конституция прежде всего вывела государство из того печального положения, в каком оно было. Решено было также возвратить Алкивиада и изгнанных вместе с ним. Было отправлено посольство к Алкивиаду, а также к войску на Самосе с приказанием взяться за дело. {Т. е. за продолжение военных действий против Спарты.}
Во время этого переворота Писандр и Алексикл с товарищами, а также все прочие из наиболее преданных олигархии, {VIII. 891.} бежали немедленно в Декелею. Из них один только Аристарх (он был в числе стратегов) поспешно взял с собою небольшое число самых диких стрелков и направился на Эною. {Ср. к II. 181.} Это было афинское укрепление на границе с Беотией. Его осаждали в то время, по собственному побуждению, коринфяне, из желания отомстить за то бедствие, которое потерпели они от жителей Энои, когда возвращались из Декелей, {VIII. 71.} именно за избиение нескольких человек из своих. На помощь себе они призвали беотян. По соглашению с коринфянами Аристарх обманул гарнизон Энои, уверив, будто и те афиняне, что в городе, заключили договор с лакедемонянами и будто, между прочим, энояне обязаны передать этот пункт беотянам: на таком будто бы условии заключен договор. Энояне поверили Аристарху как стратегу и, как осажденные, не зная ничего, что творилось, согласно уговору, вышли. Так покинута была Эноя, которою завладели беотяне, а в Афинах кончилась олигархия и междоусобная смута.
Около той же поры этой летней кампании с находившимися у Милета пелопоннесцами произошло следующее: {Ср.: VIII. 85. 87.} ни один из начальников, которым Тиссаферн, отправляясь к Аспенду, наказывал выдавать продовольствие, не выполнял этого; между тем ни финикийский флот, ни Тиссаферн еще не появлялись. Отправленный вместе с ним Филипп и другой спартиат Гиппократ, находившийся в Фаселиде, письмом извещали наварха Миндара, что флота и не будет, что Тиссаферн во всем поступает коварно. В то же время Фернабаз звал пелопоннесцев к себе, обещая в том случае, если он добудет флот, {Пелопоннесский.} приложить все старание, так же как и Тиссаферн, к тому, чтобы отторгнуть от афинян те государства, которые оставались еще верны им и не находились в пределах его власти, в надежде извлечь из этого какую-нибудь выгоду. По этим причинам Миндар снялся с Милета в полном порядке по данному неожиданно сигналу, чтобы тем скрыть поход свой от афинян, бывших на Самосе, и с семьюдесятью тремя кораблями направился к Геллеспонту. Раньше в ту же летнюю кампанию вошли в Геллеспонт шестнадцать кораблей, которые опустошили часть Херсонеса. Застигнутый бурею, Миндар вынужден был пристать к Икару; {Ср. к III. 291.} так как плыть было нельзя, то он простоял тут пять-шесть дней и прибыл к Хиосу.
Получив известие о том, что Миндар вышел из Милета, Фрасилл немедленно пустился в море {От Самоса: VIII. 762.} с пятьюдесятью пятью кораблями, спеша войти в Геллеспонт раньше Миндара. Узнав, что Миндар подле Хиоса, и полагая, что он там задержится, Фрасилл поставил соглядатаев у Лесбоса и на противолежащем материке, чтобы от него не ускользнуло движение пелопоннесских кораблей, в каком бы направлении они ни пошли, сам же прошел к Мефимне и приказал жителям ее заготовить хлеб и прочие припасы. {Ср.: VIII. 222. 234.} Фрасилл имел в виду совершать набеги от Лесбоса на Хиос, если Миндар простоит там дольше. Вместе с тем, так как Эрес на Лесбосе восстал, Фрасилл желал идти и на этот город и, если удастся, взять его. Дело в том, что знатнейшие изгнанники из Мефимны переправили из Кимы около пятидесяти гоплитов своих сторонников {Т. е. принадлежавших также к олигархической партии.} и собрали наемников на материке, так что всего было у них около трехсот воинов. Под командою фивянина Анаксарха, выбранного в начальники в силу родства двух этих народов, {Ср.: III. 23.} изгнанники сначала напали на Мефимну. Но так как попытка эта не удалась благодаря своевременному прибытию афинского гарнизона из Митилены и так как потом они вторично были разбиты в сражении и отброшены за город, то они переправились через горы и произвели восстание в Эресе. К этому-то городу подошел Фрасилл со всеми кораблями и собирался атаковать его. Сюда же прибыл от Самоса раньше его Фрасибул с пятью кораблями, после того как получил известие об упомянутом выше переходе изгнанников. Но он опоздал, а потому явился к Эресу и держал его в блокаде. Прибыли сюда еще два корабля из Геллеспонта, возвращавшиеся домой, и пять кораблей мефимнян. Всего собралось шестьдесят семь кораблей. С помощью находившегося на них войска афиняне готовились атаковать Эрес и, если удастся, взять его, пустив машины и всевозможные приспособления.