Помню какъ однажды мой добрый старый другъ, герцогиня Кастель-Море, устроила въ своемъ отелѣ, что на улицѣ Св. Доминика, дневной балъ, пригласивъ исключительно молодыхъ особъ отъ пятнадцати до двадцати двухъ лѣтъ. Этотъ маленькій праздникъ втайнѣ посвященъ былъ мнѣ. Я открылъ герцогинѣ о своихъ брачныхъ намѣреніяхъ, и ей угодно было собрать для меня самый изящный букетъ молодыхъ невѣстъ, причемъ она увѣряла что стоитъ мнѣ протянуть руку, и въ нее непремѣнно попадетъ перлъ. Дѣйствительно всѣ эти граціозныя бѣленькія и розовыя созданія, невинно танцовавшія между собою, до такой степени очаровывали взоръ своею непорочностью что мнѣ оставалось лишь одно затрудненіе: на которой изъ нихъ остановить свой выборъ.
Все это происходило въ единъ прекрасный іюньскій день.. Послѣ танцевъ молодыя дѣвушки разсыпались по саду отеля, гдѣ на лужайкѣ былъ сервированъ чай. Я пріютился одиноко за купой рододендровъ, стараясь усмирить волненіе моего бѣднаго сердца, какъ вдругъ по ту сторону деревьевъ остановилась одна изъ этихъ прелестныхъ группъ. Онѣ шли втроемъ, разговаривая между собою вполголоса, со свѣримъ, какъ утренняя заря, смѣхомъ, съ наивными, широко раскрытыми, какъ цвѣточныя чашечки, глазами. Я сталъ прислушиваться -- и что же? Къ великому моему изумленію, изъ этихъ дѣвственныхъ устъ посыпались такія выраженія которыхъ я не буду передавать; скажу одно: они заставили бы покраснѣть обезьяну.
Добрая старушка герцогиня, принадлежавшая къ доброму старому времени, увѣряла меня, когда я передалъ ей эти разговоры, что въ жизнь свою не слыхала ничего подобнаго и даже не понимаетъ что именно хотѣли сказать эти барышни. Но вѣдь въ наше время мало ли что говорятъ въ обществѣ такого о чемъ наши матери, а тѣмъ болѣе бабки, никогда и не слыхивали.
Не думаю чтобы можно было приписать настоящее преждевременное развитіе свѣтскихъ дѣвушекъ безпечности матерей. Изъ справедливости къ послѣднимъ охотно допускаю что всѣ онѣ безъ исключенія, какова бы ни была ихъ собственная нравственность, весьма желали бы сдѣлать своихъ дочерей честными женщинами. Но для достиженія такой похвальной цѣли имъ недостаетъ хотя бы крохотной доли простаго здраваго смысла. Въ самомъ дѣлѣ, только ослѣпленіе мужей въ отношеніи женъ можетъ быть уподоблено таковому же ослѣпленію матерей. Онѣ, повидимому, проникнуты убѣжденіемъ что все въ мірѣ доступно порчѣ, кромѣ ихъ дочерей. Ихъ дочери могутъ смѣло выносить самыя опасныя столкновенія, самыя возбуждающія зрѣлища, самые двусмысленные разговоры: что за бѣда! Все проходящее чрезъ зрѣніе, слухъ и умъ ихъ дочерей немедленно очищается. Ихъ дочери -- саламандры могущія безъ вреда пройти сквозь всякій огонь, даже адскій. Проникнутая этимъ пріятнымъ убѣжденіемъ, мать не задумываясь разрѣшаетъ своей дочери предаваться всякаго рода развращающимъ удовольствіямъ, которыя называются парижскою жизнью, а въ сущности не что иное какъ олицетвореніе семи смертныхъ грѣховъ въ дѣйствіи.
Впрочемъ, и бѣдныя матери, и бѣдныя дочери равно заслуживаютъ снисхожденія мыслителя. Онѣ просто увлечены, какъ и всѣ мы вообще, потокомъ цивилизаціи упадка. Народъ въ упадкѣ руководится, если не ошибаюсь, одними алчными инстинктами, и мнѣ кажется что сверху до низу мы всѣ дошли до этого; и въ высшихъ, и въ низшихъ сферахъ наслажденіе стало единственнымъ закономъ, единственнымъ культомъ. Всякая другая религія исповѣдуется единственно ради приличія. Нужно съ этимъ примириться, и что касается меня, я давно примирился.
Признаюсь что случай на дневномъ балу герцогини поколебалъ было мое намѣреніе жениться; но нѣсколько минутъ размышленія и здравая философія возвратили мнѣ мое спокойствіе и утвердили меня въ моемъ рѣшеніи. "Что даетъ мнѣ право, спросилъ я себя, претендовать на женщину лучше меня самого? Изъ того что я случайно подслушалъ въ разговорѣ молодыхъ дѣвушекъ явствуетъ что онѣ мало думаютъ объ идеалахъ; но я-то много ли объ этомъ забочусь? Онѣ, какъ видно, христіанки только по имени, душою же и тѣломъ погружены въ чисто языческій матеріализмъ... Но вѣдь я самъ не лучше ихъ; мущина въ сущности долженъ довольствоваться женщиной которой онъ достоинъ, и наоборотъ. Такъ даже лучше! Иначе въ семейной жизни не было бы ни гармоніи, ни равновѣсія. И наконецъ, развѣ я женюсь ради какихъ-нибудь химерическихъ цѣлей? Развѣ я надѣюсь найти въ бракѣ романъ? А если я самъ не вношу романа, то съ какой стати ожидать что найду его въ своей женѣ? Нѣтъ! все чего я требую отъ брака, это -- приличіе, житейскій комфортъ, извѣстный почетъ, законное потомство, хорошая кухня по-мѣщански,-- а все это можетъ мнѣ дать любая изъ этихъ милыхъ дѣвушекъ. И этого мнѣ достаточно. Жена была бы для меня невыносимымъ бременемъ еслибъ она вздумала уводить меня въ лѣсъ, и тамъ, при лунномъ свѣтѣ, бесѣдовать со мной о безсмертіи души."
Въ силу такого разсужденія я рѣшился жениться, по примѣру другихъ, на первой встрѣчной, лишь бы она отвѣчала самымъ элементарнымъ требованіямъ приличія. Однако, чувствуя себя нѣсколько охлажденнымъ, я рѣшилъ не слишкомъ торопиться.
Какъ разъ въ то время, то-есть два года тому назадъ, дядя переселился изъ Парижа въ деревню и такимъ образомъ далъ мнѣ возможность вздохнуть свободнѣе. Какія-то таинственныя причины заставили его покинуть Парижъ. Онъ всегда любилъ бульварную жизнь и до сихъ поръ имѣлъ къ ней пристрастіе. Онъ любилъ много и другихъ вещей свойственныхъ исключительно Парижу, во онѣ уже не доставляли ему такого удовольствія какъ прежде, и это его раздражало. Короче, онъ отказался это всего, уѣхалъ въ свой замокъ Ла-Савивьеръ, что на границѣ между Нормандіей и Бретанью, и занялся тамъ улучшеніемъ расъ домашняго скота. Съ того времени, въ качествѣ преданнаго и внимательнаго племянника, я пріѣзжалъ навѣщать его черезъ каждые три мѣсяца, проводя одну ночь въ вагонѣ, на пути къ нему, другую -- на возвратномъ пути и никогда не оставаясь въ замкѣ болѣе одного дня. Родственныя чувства мнѣ вовсе на чужды; я признаю обязанности которыя они на насъ возлагаютъ, но эти обязанности имѣютъ свой предѣлъ, и я преступилъ бы его еслибъ остался болѣе двѣнадцати часовъ въ деревнѣ, одинъ запахъ которой мнѣ противенъ.
Однако, несмотря на все это, дядя питающій ко мнѣ нѣкоторую слабость (точно также какъ и я къ нему) все-таки нашелъ средство удержать меня на нѣсколько недѣль въ своемъ замкѣ Ла-Савиньеръ, посреди этихъ ненавистныхъ полей; четыре мѣсяца тому назадъ я получилъ отъ него письмо слѣдующаго содержанія:
"Я открылъ въ моемъ имѣніи, милый Бернаръ, участокъ соединяющій въ себѣ всѣ условія для скачки съ препятствіями: обширный гипподромъ, луга и кустарники, изгороди, насыпи, канавы, холмы расположенные амфитеатромъ для зрителей, все какъ слѣдуетъ; мѣстечко это находится на полдорогѣ между замкомъ и С., главнымъ городомъ департамента, въ трехъ километрахъ отъ того и другаго, такъ что городъ можетъ доставить намъ необходимую для подобнаго торжества обстановку: музыку, властей и публику. Я уже говорилъ объ этотъ съ префектомъ, съ главнымъ казначеемъ, съ меромъ, и всѣ эти три сановника (всѣ трое умѣренные республиканцы, особенно казначей) горячо одобрили мою мысль. Префектъ обѣщалъ выхлопотать необходимыя суммы въ своемъ генеральномъ совѣтѣ, меръ обѣщалъ трубачей и пожарныхъ, генеральный казначей -- фейерверкъ. А тебѣ и мнѣ, Бернаръ, остается позаботиться объ остальномъ. Знаю, мой другъ, какъ ты любишь подобныя забавы и какъ ты сожалѣешь что во Франціи онѣ такъ рѣдко устраиваются. Тебѣ стоитъ, я думаю, сказать словечко Сулавилю, Вервье и Кадьеру чтобы пріобрѣсти въ нихъ усердныхъ помощниковъ. А я пишу герцогу, Доусону, Гардинеру и Куравво. Какъ твоимъ такъ и моимъ друзьямъ я предлагаю, конечно, самое радушное гостепріимство въ моемъ замкѣ. Ради общаго удобства, я назначилъ недѣлю слѣдующую за Канскими скачками. Такимъ образомъ переѣздъ будетъ незатруднителенъ, и мы залучимъ къ себѣ быть-можетъ еще частичку блестящей публики Кана и Довиля. Объ отказѣ, Бернаръ, и не заикайся: этотъ праздникъ, который я надѣюсь повторять ежегодно, составляетъ для твоего стараго дяди послѣднее утѣшеніе въ здѣшнемъ мірѣ, и ты конечно не захочешь лишить его этого."