II.
Свѣтская жизнь въ Парижѣ страшно затягиваетъ человѣка, трудно бываетъ де отдаться ей всецѣло, когда разъ вступишь въ нее. Гжа де-Водрикуръ не замедлила испытать роковыя послѣдствія своего вступленія въ свѣтъ: приглашенія слѣдовали за приглашеніями, число свѣтскихъ знакомствъ росло съ неимовѣрною быстротой, удовольствія и обязанности, безпрерывно смѣняя другъ друга, неслись безконечною вереницей. Прежде всего она почувствовала скуку и утомленіе, а вскорѣ съ ужасомъ замѣтила что теряетъ свободу, время и даже свою личность, что она вся принадлежитъ свѣту и уже нисколько не принадлежитъ самой себѣ.
Не одно это пугало и огорчало ее въ новой жизни. Она вступила въ шумное общество, снисходительно называющее себя всѣмъ Парижемъ и воображающее себя чѣмъ-то особеннымъ, избраннымъ, лишь потому что всѣ только его и видятъ, только его и слышатъ, о немъ только и говорятъ, и говорятъ уже слишкомъ много.
Съ перваго взгляда молодую женщину, бывшую по крови, сердцу и воспитанію настоящею Француженкой, долженъ былъ поразить тотъ космополитическій характеру который все болѣе и болѣе овладѣваетъ парижскимъ обществомъ. Кому неизвѣстно, какая дѣятельная роль въ немъ выпадаетъ на долю иностранцевъ. Разумѣется, даже и во Франціи между иностранцами и иностранками есть люди вполнѣ достойные уваженія. Но какъ случается видѣть Англичанъ являющихся въ наши театры безо всякаго стѣсненія въ такихъ костюмахъ въ какихъ они не посмѣли бы показаться въ театрѣ у себя въ Англіи, такъ же точно можно видѣть и множество иностранцевъ считающихъ Парижъ мѣстомъ сомнительной репутаціи, гдѣ можно позволять себѣ всевозможныя вольности, которыхъ никто не позволитъ себѣ дома. Эта безцеремонность, эта легкомысленная эксцентричность, эта неблаговоспитанность, это презрѣніе къ общественному мнѣнію -- вовсе не французскіе недостатки, но стремящіеся быть таковыми благодаря постоянному ввозу.
Это столь характерное для нашего времени стремленіе, все болѣе и болѣе измѣняющее наши національныя свойства (Англія, скажемъ въ скобкахъ, несравненно лучше умѣетъ охранять свои) было не единственною стороной парижскаго свѣта оскорблявшею склонности, мысли и чувства Аліетты. По мѣрѣ того какъ она знакомилась съ обществомъ, она все болѣе и болѣе чувствовала утомленіе отъ поверхностной болтовни, которая въ Парижѣ съ такою легкостью находитъ себѣ пищу въ новостяхъ дня и повидимому низводитъ всѣхъ на уровень пошлой посредственности. Десять разъ въ день, въ десяти различныхъ гостиныхъ слушала Аліетта одни и тѣ же безсодержательные разговоры, однѣ и тѣ же пустыя сплетни, однѣ и тѣ же бульварныя остроты, поверхностныя сужденія, шутки заимствованныя изъ новой піесы, а порой и нелѣпыя словечки различныхъ cafés-concerts.
Хотя бы разъ проскользнуло что-нибудь новое, неожиданное, свое въ этой утомительной болтовнѣ!
Она глядѣла съ тайнымъ недоумѣніемъ на эту свѣтскую толпу, вѣчно движущуюся, мечущуюся отъ одного удовольствія къ другому, какъ бы одержимую пляской святаго Витта, увлекающею ее въ эпилептическомъ вихрѣ отъ колыбели и до могилы. Это напоминало Аліеттѣ проклятый хороводъ осужденныхъ до самой смерти плясать на кладбищѣ поруганнаго ими храма.
Она спрашивала себя что могло въ такомъ безумствѣ оставаться для семьи, науки, умственнаго развитія, возвышенной мысли, наконецъ, на переходъ отъ жизни къ смерти. Она пугалась, чувствуя что это движеніе, какъ неудержимый потокъ, уноситъ и ее съ собою, и что она не въ силахъ противостоять ему, найти себѣ точку опоры.
Аліетта испытывала глубокое отвращеніе когда ей случайно приходилось присутствовать при извѣстныхъ разговорахъ, которые распущенность нравовъ и вкусовъ, питаемая чтеніемъ безобразныхъ книгъ, ввела въ моду даже въ лучшихъ гостиныхъ; она испытывала невыносимое чувство гадливости когда, напримѣръ, повидимому вполнѣ порядочныя женщины свободно разсуждали между собою и даже съ мущинами о разныхъ физіологическихъ особенностяхъ, о тайномъ развратѣ, чудовищной испорченности
И о порокахъ можетъ-быть невѣдомыхъ и аду!