Ея скорбь и возмущеніе усиливались когда она говорила себѣ что какъ во Франціи, такъ и за границей, о тонѣ и нравахъ французскаго общества судятъ по образцамъ этого искусственнаго, смѣшаннаго и шумнаго парижскаго общества, котораго празднества, приключенія, скандалы и туалеты каждое утро составляютъ предметъ восторга газетныхъ репортеровъ и насмѣшливаго ликованія публики. Въ наше время и при данномъ состояніи умовъ во Франціи, когда извѣстнаго рода нравственная жакерія, въ ожиданіи лучшихъ дней, разнуздываетъ въ народныхъ массахъ безмѣрную алчность и похоти, гжа де-Водрикуръ, хотя и чуждая политикѣ, была поражена видя въ высшихъ слояхъ общества такую удивительную безпечность и такое исключительное стремленіе къ развлеченіямъ. Ей казалось что она находится на близкомъ къ гибели кораблѣ, гдѣ офицеры, вмѣсто того чтобъ исполнять свой долгъ, пьянствуютъ вмѣстѣ со всѣмъ экипажемъ.
Но всего хуже было то что она чувствовала какъ эта муть начинаетъ засорять и ея душу. Эта пустая, легкомысленная жизнь, исполненная тщеславія и чувственности, никому не можетъ быть на пользу; даже такому чистому и благородному созданію, какова была Аліетта, она не годилась. Въ этомъ мірѣ, имѣвшемъ мало общаго съ нею, столь чуждомъ ея идеальнымъ стремленіямъ, Аліетта начинала считать себя страннымъ эксцентричнымъ существомъ, поставленнымъ по своему исключительному воспитанію на ложный путь. Вѣра ея, разумѣется, не была поколеблена. Но иногда ее какъ-то жутко поражало сознаніе своего одиночества въ этой толпѣ. Напримѣръ, она ясно видѣла что религія, бывшая для нея такимъ важнымъ и существеннымъ предметомъ, для огромнаго большинства людей ея круга была лишь нѣкотораго рода традиціей хорошаго тона: всѣ эти люди, выходя изъ церкви въ воскресенье, забывали о ней до слѣдующаго воскресенья и въ этотъ промежутокъ времени даже ни разу не вспоминали о томъ что у нихъ есть какая-нибудь религія. Въ обществѣ умалишенныхъ самый твердый умъ чувствуетъ что онъ начинаетъ колебаться, и Аліетта со страхомъ задавала себѣ вопросъ: не заразится ли она когда-нибудь скептицизмомъ и равнодушіемъ окружающихъ ее людей? Между тѣмъ дочь ея росла, и гжа де-Водрикуръ начинала мучиться за маленькую Жанну также какъ и за самое себя. Какъ можетъ она воспитать дочь по своимъ правиламъ въ той средѣ гдѣ самый воздухъ насыщенъ не только невѣріемъ, но и безстыдствомъ? Какъ воспитать ее въ томъ городѣ гдѣ въ магазинахъ, рядомъ съ пансіонами, выставляются напоказъ книги съ такими картинками которыя прежде даже въ книжныхъ лавкахъ Брюсселя и Женевы дергались не на виду? Какъ предохранить милую крошку это всѣхъ ужасныхъ соприкосновеній, гибельныхъ ученій, двусмысленныхъ разговоровъ въ гостиной и передней, отъ испорченности однихъ, отъ нравственной безпечности всѣхъ?
Чтобъ избѣгнуть хотя одной изъ этихъ опасностей, Аліетта поручила свою дочь исключительнымъ заботамъ старой няни, Викторіи Жене, которая выходила и Аліетту и была привезена ею съ собой изъ Варавилля. Старушка Викторія, принадлежавшая къ почти угасшему теперь типу старыхъ, преданныхъ, честныхъ и ворчливыхъ слугъ, каждый день ходила съ маленькою Жанной гулять въ паркъ Монсо или Елисейскія поля. Однажды она вернулась съ прогулки раздраженная болѣе обыкновеннаго, и не безъ причины. Она разказала своей госпожѣ что одна изъ маленькихъ дѣвочекъ игравшихъ съ Жанной, въ присутствіи послѣдней, сказала обращаясь къ одной дѣвочкѣ постарше и указывая ей на проѣзжавшую мимо даму: "кокотка!" -- "Почемъ ты знаешь?" спросила ее подруга.-- "Ужь знаю, возразила она,-- это любовница моего отца."
Подобнаго рода случайности, которыя, какъ всякому извѣстно, часто и въ разныхъ видахъ повторяются въ Парижѣ, отнюдь не могли содѣйствовать успокоенію материнскихъ тревогъ гжи де-Водрикуръ.
Еслибы среди этихъ горькихъ заботъ ей еще выпало на долю утѣшеніе сколько-нибудь повліять на душу мужа, замѣтить въ его настроеніи хотя бы малѣйшую перемѣну въ желанномъ направленіи! Но ничего подобнаго: всѣ ея жертвы были напрасны; она видѣла что Бернаръ попрежнему твердъ и непоколебимъ въ своемъ отчаянномъ отрицаніи, въ своей спокойной скептической философіи. Онъ не то чтобы закрывалъ глаза на распущенность нравовъ, которая такъ поражала Аліетту, не то чтобы сочувствовалъ безобразіямъ и не понималъ грозившей опасности, но если онъ и видѣлъ зло, то не находилъ средствъ помочь ему: это или періодъ упадка, или эпоха перерожденія; и въ томъ, и въ другомъ случаѣ нечего де бороться противъ теченія.
Разумѣется, Аліетта не раздѣляла этого мнѣнія; пользуясь установившеюся между ею и мужемъ большею близостію, она уже не боялась попрежнему входить съ нимъ въ пренія по поводу такихъ щекотливыхъ предметовъ. Но онъ неохотно выслушивалъ ея замѣчанія и часто въ такихъ случаяхъ бывалъ даже колокъ и раздражителенъ какъ человѣкъ который боится проповѣди въ своемъ собственномъ домѣ и твердо рѣшилъ не поощрять ея. Такимъ образомъ, однажды разговоръ ихъ коснулся нравственнаго состоянія низшихъ классовъ народа, съ которыми Аліеттѣ приходилось часто сталкиваться по ея привычкѣ къ благотворительности; молодая женщина позволила себѣ сказать что, къ несчастію, уроки матеріализма преподаются народу высшимъ обществомъ.
-- Ты совершенно права, сказалъ Бернаръ,-- и я не знаю къ чему приведетъ насъ это бѣснованіе и какія ужасныя послѣдствія готовятся впереди; но такъ какъ помочь здѣсь нечѣмъ, то нечего и размышлять объ этомъ.
-- Какъ Лудовикъ XV, не правда ли? возразила Аліетта.-- Но, другъ мой, вполнѣ ли ты убѣжденъ въ томъ что помочь уже рѣшительно нечѣмъ? Неужели ты думаешь что потеря религіи, вѣры въ загробную жизнь, въ Промыслъ Божій рѣшительно не причемъ въ этомъ ужасномъ стремленіи къ однимъ матеріальнымъ благамъ жизни, къ однимъ минутнымъ наслажденіямъ, которыя пугаютъ тебя самого?
-- Напротивъ, я въ этомъ вполнѣ увѣренъ, отвѣчалъ Бернаръ.-- Но, дѣточка, что ты хочешь доказать? Развѣ моя вина что земля вертится вокругъ своей оси? Развѣ моя вина что невѣріе царитъ всюду и овладѣваетъ всѣми? Не хочешь ли ты внушить мнѣ что я долженъ подавать собою примѣръ народу?... Но какой же примѣръ, когда я самъ ни во что не вѣрю?... Примѣръ лицемѣрія или оскверненія святыни?
Аліетта страшно поблѣднѣла и промолчала.