Всѣ эти противорѣчивыя чувства перемѣшались въ ея умѣ, потрясли ее до глубины души; такое тяжелое состояніе, вслѣдствіе постояннаго душевнаго напряженія, не могло не подѣйствовать разрушительно на ея здоровье.
Въ то же время г. де-Водрикуръ, хотя и не страдалъ такъ, но тоже былъ далеко не спокоенъ. Мученія ревности и нравственныя опасенія жены не играли ровно никакой роли въ его тревогахъ, онъ даже и не подозрѣвалъ ея страданій. Вполнѣ обманутый женскимъ умѣньемъ Аліетты таить все про себя, онъ, кромѣ того, былъ слишкомъ занятъ Сабиной чтобъ обращать сколько-нибудь вниманія на что бы то ни было за исключеніемъ ея. Подобно всѣмъ кого страсть поглощаетъ всецѣло, онъ относился ко всему остальному міру разсѣянно и равнодушно; онъ видѣлъ только свою любовь, и слѣдуя обычаю, увѣрялъ себя что только онъ одинъ и видитъ ее. Поведеніе его въ отношеніи ихъ опасной сосѣдки казалось ему впрочемъ вполнѣ безупречнымъ; если онъ и старался какъ можно чаще пользоваться правами близкаго сосѣдства, дружбой завязавшеюся благодаря случайностямъ, если онъ и хватался съ жадностью за каждую возможность встрѣчи съ Сабиной, если и ловилъ каждое ея слово,-- то не выдавалъ своей тайны ни однимъ неосторожнымъ словомъ, ни однимъ неосторожнымъ движеніемъ: онъ твердо вѣрилъ въ то что тайна его извѣстна только ему одному, и дѣйствительно, за исключеніемъ двухъ лицъ которыхъ она наиболѣе интересовала, а именно его жены и самой Сабины, тайну эту зналъ только онъ одинъ. Г. де-Водрикуръ, какъ мы знаемъ, не былъ ни ребенкомъ, ни сумашедшимъ, ни дуракомъ, онъ даже былъ уменъ; но онъ былъ влюбленъ, страстно влюбленъ, можетъ-быть первый разъ въ жизни, и вслѣдствіе этого большая часть его умственныхъ способностей въ данное время совершенно улетучилась.
По счастью, нравственная, душевная его сторона оказалась менѣе тронутою; онъ былъ далекъ отъ того чтобъ отдаться своей роковой страсти безъ сопротивленія, безъ мужественной борьбы. Онъ не скрывалъ отъ себя что любовь его къ Сабинѣ противна самымъ основнымъ правиламъ не только нравственности, но и чести: она была родственницей, воспитанницей и невѣстой человѣка, чьи знанія и преданность воскресили ему дочь. Онъ не могъ совратить ее съ пути долга, не сдѣлавъ ее виновною предъ этимъ человѣкомъ въ самой черной неблагодарности и самой низкой измѣнѣ. Все это онъ сознавалъ, и дѣйствительно, чтобъ избѣгнуть этой бездны позора, дѣлалъ все что было въ его силахъ, кромѣ того что ему слѣдовало сдѣлать -- бѣжать отъ нея!
Не находя въ себѣ силы освободиться отъ чарующаго вліянія этой красивой и оригинальной дѣвушки, онъ успокоивалъ свою совѣсть перечисленіемъ непреодолимыхъ, отдаляющихъ ихъ другъ отъ друга преградъ. Онъ будетъ страдать отъ несчастной любви, неудовлетворенной страсти, но сколько бы онъ ни страдалъ, это касается только его одного. Онъ скорѣе пуститъ себѣ пулю въ лобъ чѣмъ грубо и низко поступитъ съ человѣкомъ спасшимъ жизнь его ребенку.
Какъ бы для того чтобъ еще болѣе увеличить преграды между собой и Сабиной, онъ все тѣснѣе и тѣснѣе сходился съ г. Тальво, къ которому его уваженіе и симпатія дѣйствительно расли съ каждымъ днемъ. Онъ зналъ отъ своихъ сторожей и фермеровъ что г. Тальво не только оказывалъ помощь и раздавалъ обильную по своимъ средствамъ милостыню бѣднымъ округа, но что онъ приносилъ имъ и еще болѣе достойныя жертвы, удѣляя имъ каждое утро на совѣты и посѣщенія драгоцѣнное время, отнимаемое имъ у своихъ научныхъ занятій. Онъ восхищался скромностью, щедростью и безкорыстіемъ съ которыми его сосѣдъ расточалъ свои благодѣянія, тѣмъ болѣе что онъ зналъ съ какимъ страстнымъ рвеніемъ г. Тальво предавался своимъ научнымъ занятіямъ и тому капитальному труду въ которомъ онъ намѣревался изложить всѣ ихъ результаты. Сочиненіе это въ теченіе двухъ-трехъ лѣтъ выходило полугодичными книжками, и уже первые листы его доставили автору одобреніе всего института. Сочиненіе это заключало въ себѣ историческое изслѣдованіе развитія естественныхъ наукъ съ начала и до конца нынѣшняго столѣтія и было озаглавлено: Научный инвентарь XIX вѣка. Одна мысль осуществить подобное предпріятіе уже заключаетъ въ себѣ нѣчто поражающее. Г. Тальво отдался ей еще въ ранней молодости съ энтузіазмомъ пророка, такъ какъ онъ любилъ науку не только за то умственное наслажденіе которое она ему доставляла, но любилъ ее любовью благоговѣйною за тѣ великія заслуги которыхъ онъ ожидалъ отъ нея въ будущемъ для человѣчества въ нравственномъ и религіозномъ отношеніяхъ.
Странное дѣло! хотя этотъ поборникъ науки и свободы мысли немогъ быть въ глазахъ гжи де-Водрикуръ ничѣмъ инымъ какъ опаснымъ нигилистомъ, она тѣмъ не менѣе испытывала къ нему сердечное влеченіе, и точно также докторъ Тальво, несмотря на свое высокомѣрное предубѣжденіе противъ католицизма, не могъ побѣдить въ себѣ чувства самой нѣжной любви къ своей сосѣдкѣ, ревностной католичкѣ. Повидимому эти два высоконравственныя существа сблизились между собою благодаря своимъ противоположнымъ, но одинаково высокимъ духовнымъ качествамъ. Въ сущности г. Тальво строго воздерживался въ присутствіи Аліетты это всякаго сужденія которое могло бы оскорбить ея вѣрованія. Разумѣется, онъ не былъ столь же сдержанъ съ Бернаромъ, свободомысліе котораго онъ скоро вполнѣ разгадалъ.
Когда Сабинѣ случалось гостить въ замкѣ, опекунъ ея иногда обѣдалъ тамъ; чаще всего онъ возвращался домой пѣшкомъ, и нерѣдко г. де-Водрикуръ провожалъ его часть пути. Во время этихъ прогулокъ, иногда довольно продолжительныхъ, характеръ ихъ разговоровъ принималъ все болѣе дружескій и откровенный тонъ. Не разъ во время этихъ бесѣдъ случалось имъ говорить о религіозныхъ вопросахъ, и Бернаръ съ удивленіемъ замѣчалъ что въ данномъ случаѣ г. Тальво столько же былъ далекъ отъ Вольтеровскаго тонкаго глумленія какъ и отъ грубаго кощунства антиклерикаловъ. Его бесѣды дышали уваженіемъ и кроткою снисходительностью мудреца, который выше всѣхъ страстей и всякой ненависти. Онъ вносилъ въ свои бесѣды даже духъ глубокой религіозности, ибо у него была своя вѣра, и такъ какъ она была искренна и восторженна, то онъ невольно увлекался проповѣдуя ее. Всего менѣе допускалъ онъ въ дѣлѣ религіи равнодушіе, и въ этомъ отношеніи, хотя и очень деликатно, высказывалъ Бернару великія истины, которыя тотъ покорно выслушивалъ, такъ какъ дружеская форма смягчала строгую сущность. По мнѣнію г. Тальво, было бы недостойно человѣка отречься ото всякой вѣры въ идеалъ, въ силу того только что онъ потерялъ идеалъ христіанскій: необходимо придти къ какому бы то ни было идеальному вѣрованію, если только не хочешь понемногу спуститься до степени животнаго. Человѣка хорошаго происхожденія который ни во что не вѣритъ и мирится со своимъ невѣріемъ, нѣкоторое время еще поддерживаютъ наружныя общественныя приличія и направленіе данное ему первоначальнымъ воспитаніемъ; въ сущности же основныя чувства долга и нравственнаго достоинства уже теряютъ подъ собой почву, колеблются и все болѣе въ немъ стушевываются; у него является только одна цѣль -- легкія и низкія наслажденія; такимъ образомъ онъ мало-по-малу спускается подъ своею цивилизованною внѣшностью до нравственнаго уровня негра, въ этомъ паденіи онъ старится, падая все ниже и ниже... Даже его умственныя способности притупляются и слабѣютъ, изъ отвлеченныхъ понятій ему дѣлаются доступными только самыя ничтожныя, самыя поверхностныя, онъ понимаетъ только одно матеріальное... Что касается книгъ, онъ читаетъ только романы и газеты; что касается театра, ему нравятся лишь самыя ничтожныя произведенія драматическаго искусства, его занимаютъ представленія въ которыхъ затрогивается только одна чувственная сторона жизни... Не правда ли, это исторія людей и народовъ потерявшихъ всякій идеалъ?
Только религіозное чувство, вѣра въ идеалъ могутъ дать человѣку волю, силу, желаніе преслѣдовать цѣль жизни, всецѣло посвятить себя на служеніе благу, истинѣ и красотѣ; отъ каждаго человѣка надѣленнаго умственными способностями зависитъ достичь этой вѣры въ идеалъ созерцаніемъ и изученіемъ природы, то-есть путемъ науки. Слѣдовательно, наукой слѣдуетъ восполнять ужасную пустоту оставленную въ нравственномъ мірѣ старыми обветшалыми вѣрованіями. Только наукой возвысилъ себя и самъ г. Тальво до этой вѣры поддерживавшей его въ тяжеломъ научномъ трудѣ, который въ то же время есть и дѣло пропаганды; наука же одушевляетъ его на то добро которое онъ распространяетъ вокругъ себя.
Какого рода была философская религія въ которой онъ черпалъ свое мужество и свои добродѣтели? Онъ объяснялъ это Бернару съ такимъ пламеннымъ краснорѣчіемъ, такимъ высокимъ языкомъ какимъ мы не располагаемъ, а потому намъ и приходится лишь въ кратцѣ изложить самую сущность его вѣрованій. Г. Тальво, благодаря своимъ научнымъ занятіямъ, дошелъ до убѣжденія что божественное дѣло творчества постоянно продолжается и совершенствуется во вселенной; что каждое разумное существо можетъ со своей стороны до нѣкоторой степени содѣйствовать этому дѣлу постояннаго совершенствованія; что обязанность человѣка поступать именно такъ; что онъ долженъ находить въ простомъ исполненіи этого долга и въ сознаніи что и онъ служитъ высшимъ цѣлямъ, и награду себѣ и наслажденіе своей жизни.
-- Но, говорилъ Бернаръ,-- такъ какъ дѣло идетъ о замѣщеніи угасающихъ вѣрованій, веужели вы надѣетесь, докторъ, когда-либо обратить все человѣчество въ вашу философскую религію, величія которой я не отрицаю, но которая требуетъ необыкновеннаго умственнаго развитія.