-- Старикъ меня полюбилъ, продолжалъ докторъ свой разсказъ, ничего не отвѣтивъ на замѣчаніе своего друга,-- а такъ какъ я былъ вообще приличнымъ мальчуганомъ, всегда изъявлялъ готовность быть хоть чѣмъ нибудь полезнымъ, то и пріобрѣлъ также расположеніе г-жи Штраммеръ и маленькой Фанни. Фаничкѣ въ то время было, можетъ быть, лѣтъ... девятнадцать.
-- А тебѣ-то сколько было?
-- Мнѣ... Если не ошибаюсь -- четырнадцать.
-- О, въ эти годы, любезный мой, заговорилъ баронъ,-- начинаются самыя опасныя изъ всѣхъ нашихъ маленькихъ дѣлишекъ, завязываются отношенія сердечнаго свойства. Ну, и мы, ужъ конечно, пламеннымъ окомъ взирали на разцвѣтшій бутонъ -- на дѣвушку, мы глядѣли на нее и въ то же время ощущали не безъ боли нѣчто такое, что говорило намъ о нашемъ ничтожествѣ... Да! мы открыли также въ сердцѣ своемъ неудержимое, пылкое стремленіе добиться когда нибудь обладанія подобнымъ разцвѣтшимъ бутономъ -- и какъ мы блаженствовали даже при одной мысли о нѣкіихъ сладостныхъ узахъ, которыя ужъ когда нибудь но праву будемъ-же носить, какъ награду!.. Мы были-бы готовы продать за скверную чечевичную похлебку не только наше право первенства, а и всю жизнь нашу!.. О, то было время, когда мы пѣли, бряцая на гитарѣ:
"Ахъ, потерять тебя, покинуть --
Возможно ли?!.. Когда царишь
Въ моей душѣ ты полновластно"!..
-- Она играла на гитарѣ, сказалъ докторъ смѣясь,-- а я переписывалъ ей ноты и за сей трудъ получалъ въ вознагражденіе черносливъ и булку уже не первой молодости -- черствую. Она тоже пѣла пѣсенки -- вотъ въ родѣ той, которую ты сейчасъ припомнилъ. Ну, разумѣется, въ пѣсняхъ этихъ она обращалась не ко мнѣ, а къ другимъ излюбленнымъ "предметамъ",-- какъ, напримѣръ, къ какому нибудь блестящему офицеру или молодому чиновнику, переполненному блестящими надеждами. И, знаешь, когда она пѣла и подчасъ неслись такіе звуки:
"Нѣтъ, сердце холодно твое,
Ты чуждъ моихъ стоемленій пылкихъ"!..