-- И ты обратился къ Фанни съ вопросомъ, замѣтилъ посмѣиваясь баронъ Венкгеймъ: -- "Отчего ты такъ грустна, моя милая Фанни? Что съ тобою?.. Если я могу тебѣ помочь, то охотно помогу, только скажи"!..

-- Ну, да, разумѣется, я говорилъ ей что-то въ этомъ родѣ. Она слегка задрожала, хотя въ бузинной нашей бесѣдкѣ было очень даже тепло... задрожала она, поглядѣла на меня, потомъ прильнула къ моей груди и пролепетала: "Какъ могу я, бѣдная дѣвушка, не поддаться, не уступить твоимъ настойчивымъ просьбамъ, мой Отто?.. Развѣ возможно, чтобы такая любовь не тронула меня и чтобы я не призналась, что я и сама искренно тебѣ предана?.. Но... довольно! Теперь ты самъ поговори съ мама"...

Ужъ не знаю, право, что со мной было тогда! я ощущалъ въ себѣ нѣчто странное въ эти мгновенія и, полагаю, имѣлъ довольно глупый видъ; но -- увы, не могъ ничего возразить, ни сдѣлать, потому что попалъ такъ-сказать въ водоворотъ приключеній, которыя слѣдовали необыкновенно быстро одно за другимъ, просто -- опрокинулись на меня! Госпожа Штраммеръ вошла въ бесѣдку; а я, все еще пораженный, сидѣлъ рядышкомъ съ Фанни, былъ такъ близко къ ней... Фанни, увидавъ мамашу свою, вскочила и въ смущеніи бросилась къ ней на шею.

"Онъ самъ все тебѣ скажетъ"! проговорила она и вышла изъ бесѣдки.

-- Однако, я могу дать тебѣ торжественно честное слово, продолжалъ докторъ Дюрингъ и даже поднялъ лѣвую руку,-- что, не смотря на эту фразу Фанни, я рѣшительно ничего не сказалъ самъ и предоставилъ говорить одной госпожѣ Штраммеръ. Она и заговорила -- и о зоркости материнскаго глаза, и о чувствахъ двухъ существъ, связанныхъ духовнымъ сродствомъ, и, наконецъ, о любви Фанни ко мнѣ, молодому, ничего еще не значущему человѣку. Выставивъ нравственныя достоинства своей дочери, она упомянула о своихъ материнскихъ заботахъ, причемъ выразила надежду, что я впослѣдствіи буду въ состояніи сдѣлать ея дитя вполнѣ счастливымъ; ну, словомъ -- не прошло и получаса, какъ я очутился, къ собственному моему удивленію, нареченнымъ женихомъ Фанни. И женихомъ я сдѣлался даже по всѣмъ правиламъ, ибо и церемонія была соблюдена: явился самъ Штраммеръ, ведя за руку дитя свое, которое стыдливо опустило глазки. Хотя добрый старикъ и покачивалъ головой, однако все-таки счелъ долгомъ сказать: "Вольному-воля, да и что-же, въ сущности, могу я сказать противъ этого"?.. Затѣмъ появилось и прекрасное винцо, мы всѣ выпили, развеселились,-- и когда я, послѣ всего этого, распростился съ ними, готовясь въ полночь отправиться на желѣзную дорогу, то еще долго чувствовалъ, какъ горѣли на моихъ губахъ горячіе поцѣлуи Фанни.... Не могу сказать, чтобы я былъ недоволенъ тѣмъ, что случилось со мною въ этотъ вечеръ.

Говоря по правдѣ, во время перваго семестра, перваго полугодія моей университетской жизни,-- мнѣ, лихому студенту, домъ Штраммера казался нѣкоторымъ образомъ спасительною гаванью, которою пренебрегать не слѣдуетъ; я даже смотрѣлъ на него какъ на фундаментъ будущаго храма семейнаго моего счастья... Да и то сказать, вѣдь сердце мое ни разу еще не томилось страстью къ женщинѣ,-- за то я зналъ, что молодому врачу необходимо быть женатымъ. Ну, а тутъ, какъ нарочно, насъ помолвили, и эта помолвка избавляла меня въ будущемъ отъ исканій и заботъ по сему предмету -- слѣдовательно почему-же мнѣ было и не быть довольнымъ?.. Потомъ, я чрезвычайно скоро втянулся въ занятія, предался наукѣ душою и тѣломъ, учился такъ прилежно и усидчиво, что, увлеченный болѣзненными проявленіями человѣческаго тѣла, потерялъ интересъ ко всему остальному, и чѣмъ симптомы какой либо болѣзни были страшнѣе, тѣмъ я болѣе радовался и увлекался. Въ препаровочной я чувствовалъ себя совсѣмъ какъ дома и мнѣ даже тутъ было лучше, чѣмъ сидѣть въ погребкѣ или шаркать гдѣ нибудь по паркету,-- такъ что, когда я пріѣзжалъ на каникулы сюда (съ головой наполненной моей наукой), то Фанни представлялась мнѣ даже весьма совершеннымъ женскимъ субъектомъ и, откровенно говоря, я не боялся за будущность свою, не чувствовалъ никакихъ опасеній. Ну-ужъ, конечно, я замѣчалъ, что Фанни относительно свѣжести и красоты начинала нести утраты, но вѣдь претерпѣвать такія утраты -- наша общая участь. Да и самъ я, когда сдалъ (и весьма удачно) мой первый экзаменъ, почувствовалъ, что становлюсь что-то очень скучноватымъ, степеннымъ господиномъ.

Вскорѣ послѣ этого умеръ старикъ Штраммеръ. Когда Фанни увѣдомила меня объ этомъ письмомъ, то я, прочитавъ ея письмо, нашелъ его ужъ слишкомъ практичнымъ, дѣловымъ: она, увѣдомляя о смерти отца, писала тутъ же, что въ бумагахъ его нашлись замѣтки о денежныхъ взносахъ за мое обученіе,-- и выражала свою радость, что добрый папа положилъ такимъ образомъ для нея капиталъ на проценты -- семейное ея счастье...

-- Но вѣдь ты-же всѣ эти деньги аккуратно записывалъ? спросилъ баронъ.

-- Конечно, записывалъ, отвѣтилъ докторъ и прибавилъ:-- мнѣ кажется, что я понимаю смыслъ твоего вопроса: т. е. я, значитъ, хорошо поступилъ возвративъ имъ сполна всю потраченную на обученіе мое сумму. Какъ только началъ я получать доходцы (и надо признаться -- довольно хорошіе), такъ и уплатилъ имъ долгъ этотъ.

-- Ты во всякомъ случаѣ поступилъ правильно, отдавъ эти деньги; но, вѣроятно, былъ не въ состояніи, или воли у тебя не хватало и силы -- разорвать и другія цѣпи?..