-- Такъ, значитъ, завтра? Ну, какое же время ты выберешь?..
-- А вотъ, выбирай самъ: я свободенъ съ двухъ часовъ вплоть до семи, то есть до вечернихъ моихъ визитовъ,-- и полагаю, что нашъ обѣдецъ вѣроятно будетъ конченъ къ этому времени.
-- Ну, конечно, сказалъ баронъ,-- къ семи часамъ мы ужь отобѣдаемъ; и такъ, ты будешь настолько любезенъ, что заѣдешь за мною послѣ двухь часовъ. Мой адресъ: Фюрстенштрассе, No14, parterre. Запиши-ка!
-- Запишу непремѣнно, а то, пожалуй, спутаюсь! У меня такая тутъ куча адресовъ... Такъ ты тамъ и обитаешь?
-- Да, ты меня тамъ найдешь.
Тутъ баронъ Венкгеймъ пожалъ руку своего друга и проговорилъ потомъ, глядя ему вслѣдъ:
-- Какимъ великолѣпнымъ, изящнымъ молодцомъ сталъ этотъ докторъ!.. И вѣдь онъ вовсе не сознаетъ своихъ внутреннихъ и внѣшнихъ достоинствъ... Да! иначе-бы онъ, право, не настаивалъ такъ на мысли связать себя съ этимъ пугаломъ!...
Молодой докторъ думалъ почти тоже, находясь подъ впечатлѣніемъ встрѣчи, и не могъ хорошенько взять въ толкъ, почему онъ не посѣщалъ старыхъ своихъ университетскихъ товарищей, забылъ ихъ, а между тѣмъ многіе изъ нихъ жили въ резиденціи, такъ сказать, бокъ о бокъ съ нимъ?.. Впрочемъ, собственно говоря, это случилось совершенно естественно, просто: докторъ большую часть своего свободнаго времени, особенно по вечерамъ, проводилъ въ "семейномъ кругу", добровольно обрекая себя на такое времяпровожденіе. Когда онъ теперь, именно въ эти минуты, подумалъ объ этомъ и сравнилъ собственное зависимое свое положеніе съ свободнымъ житьемъ-бытьемъ блестящаго своего друга, какое-то непріятное чувство охватило его всего, -- и онъ почти съ досадою сталъ думать о томъ, что вотъ и сегодня, какъ всегда, изо дня въ день, онъ долженъ будетъ, по окончаній дневныхъ трудовъ, идти туда, потомъ подниматься по старой, поскрипывающей лѣстницѣ, затѣмъ войти въ гостиную... И въ гостиной этой, какъ всегда, госпожа Штраммеръ встрѣтитъ его благосклонно, а Фанни -- Фанни, смотря потому, въ какомъ настроеніи будетъ находиться ея сердце -- такъ она и встрѣтитъ, или радостно, или съ печалью во взорѣ... И та или другая встрѣча зависитъ отъ его поведенія, отъ рода его занятій!... "Ну, что ты дѣлалъ сегодня, милый Отто? Гдѣ былъ? Нѣтъ-ли новыхъ паціентовъ... или паціентокъ и кто именно"?.. И при этомъ послѣднемъ вопросѣ -- многозначительный взглядъ... легкій вздохъ... затѣмъ она прижмется и тихо проговоритъ: "Неправда-ли, о, мой Отто -- вѣдь я могу вполнѣ положиться на твою вѣрность"?..
Какъ ни былъ докторъ кротокъ, невозмутимъ, но подобные вопросы (если принять еще во вниманіе, что сердце его было ни въ чемъ не повинно) раза два уже оскорбили его и вынудили дать почти рѣзкій отвѣтъ. Но Фанни, получивъ не совсѣмъ любезный отпоръ, умѣла въ такихъ случаяхъ все это обратить въ шутку, назвать шалостью, поддразниваньемъ съ своей стороны,-- или не прибѣгая къ этому, она начинала настаивать на томъ, что вотъ теперь-то, когда онъ вспылилъ, она и имѣетъ право разспрашивать его: гдѣ онъ былъ,-- потому что онъ разсердился -- значитъ, скрываетъ что нибудь; иначе зачѣмъ-было-бы сердиться? Потомъ она требовала, съ настойчивостью ребенка (что, впрочемъ, вовсе было не къ лицу тридцатилѣтней дѣвицѣ) записную его книжечку -- и вотъ, это самое требованіе она заявила опять, сегодня, когда онъ пришелъ, потому что докторъ, ссылаясь на усталость, былъ какъ-то неразговорчивъ.
-- Но, послушай, Фанни... требованіе твое, собственно говоря, довольно странное!.. Впрочемъ, вотъ тебѣ моя записная книжка, я не хочу нарушать мира, ссориться съ тобой.