Остальная часть вечера прошла, по обыкновенію, скучно. Фанни дулась немножко. Какъ и всегда въ такихъ случаяхъ, сердце свое она обнаруживала тѣмъ, что принималась задавать странные, рѣзкаго свойства вопросы, на которые сама по большей части и давала колкіе отвѣты.
Игра эта въ вопросы и отвѣты -- проклятая игра, и тотъ, на кого она бываетъ направлена, ощущаетъ пренепріятное чувство: будто его втиснули между двумя шипящими зубчатыми колесами. Самое благоразумное при этомъ -- сослаться на головную боль или на что нибудь въ этомъ родѣ и удалиться какъ можно поскорѣе во-свояси.
Такъ и сдѣлалъ докторъ Дюрингъ и удалился можетъ-быть пятнадцатью минутами ранѣе обыкновеннаго. Но теперь и ссылка на головную боль оказалась не совсѣмъ правдоподобною; она не могла успокоить, усыпить въ Фанни подозрѣніе, уже разъ шевельнувшееся въ ней.
* * *
На другой день, вернувшись отъ своихъ больныхъ, докторъ Дюрингъ занялся своимъ туалетомъ -- и занялся этимъ дѣломъ тщательнѣе обыкновеннаго. Онъ уже давно ощущалъ потребность подстричься и вообще придать волосамъ своимъ надлежащій видъ, а потому и отправился къ мастеру этого дѣла. Мастеръ, исполнивъ свое дѣло, не только устроилъ доктору проборъ до самаго затылка (по обѣимъ сторонамъ пробора вились, вздымаясь, бѣлокурые локоны), но и закрутилъ ему еще усы къ верху, что придало доктору до того отважный видъ, что онъ, по окончаніи всей этой операціи, почти испуганно отскочилъ отъ своего изображенія въ зеркалѣ. Отскочивъ, онъ даже подумалъ о томъ, какое бы серіозное лицо сдѣлалъ главный госпитальный докторъ и какую-бы физіономію сдѣлала его невѣста, если-бы они увидѣли его, доктора, принявшаго такой отважный видъ!..
Да, видъ у него былъ именно -- отважный. Этотъ эпитетъ весьма вѣрно характеризовалъ наружность доктора. Чувство отваги было замѣтно даже въ его легкой, непринужденной походкѣ и въ тѣхъ движеніяхъ, которыя онъ дѣлалъ, вертя правою рукою свою трость.
Но вотъ онъ дошелъ до дома подъ No 14 въ Фюрстенштрассе. По первому звонку хорошенькая, граціозная служанка отворила ему дверь. Появленіе такой служанки нѣсколько удивило доктора; ему было-бы пріятно (относительно нравственности его друга), если-бы у барона отворялъ двери гостямъ старый ворчунъ -- лакей. Тѣмъ не менѣе докторъ послѣдовалъ за смазливенькой служанкой, которая, на вопросъ его о баронѣ Венкгеймъ, только молча и весьма мило присѣла. Она ввела его въ очень богато и изящно убранную гостиную. Дверь въ глубинѣ этой комнаты была отворена настежь и вела прямо въ небольшой но прелестно устроенный, благоухающій садикъ.
-- Сдѣлайте одолженіе, сударь, присядьте, подождите минутку, сказала миленькая горничная и скрылась.
Но "сударь" не сѣлъ, а предпочелъ заняться осмотромъ гостиной. Хотя онъ уже бывалъ въ богато и роскошно убранныхъ комнатахъ, но ему до сихъ поръ не случалось еще видѣть такой гостиной: тутъ все было такъ утонченно -- изящно и обнаруживало изысканный вкусъ. Осмотрѣвшись, онъ былъ особенно пораженъ тѣмъ обстоятельствомъ, что вся эта обстановка рѣшительно ни въ чемъ не походила на житье-бытье холостяка -- напротивъ, вся эта прелесть совершенства въ убранствѣ указывала на присутствіе заботливой женской руки.
Докторъ повернулся спиной къ садику, чтобы разсмотрѣть небольшой рояль фабрики Steneway. Рояль былъ открытъ, на пюпитрѣ лежали ноты; около нотъ, слѣва, помѣщался огромный букетъ фіалокъ, а справа -- лежалъ забытый тонкій батистовый платокъ. Вдругъ онъ услышалъ позади себя шелестъ,-- тотъ шелестъ, который французы называютъ "Фруфру", потому что шумъ этотъ происходитъ отъ хвоста женскаго платья, когда онъ волочится по каменнымъ плитамъ или по паркету.