-- Да, но вы конечно знаете его настолько, что вамъ извѣстно, какъ онъ изъ чувства дружбы готовъ преувеличить нѣкоторыя изъ качествъ его друзей?...
-- О, да! но то, что онъ говорилъ мнѣ о васъ, вѣроятно справедливо -- и я охотно вѣрю его словамъ!...
Въ продолженіи этого разговора она сидѣла передъ нимъ съ полуопущенными глазами. Если ея красивое, благородное лицо представлялось ему въ высшей степени привлекательнымъ даже тогда, когда онъ почти не видалъ глазъ молодой женщины,-- то какое невыразимое чувство охватило его всего въ то мгновеніе, когда она теперь, открывъ вдругъ свои большіе темные глаза, взглянула на него! Даже лицо ея приняло теперь совершенно другое, новое выраженіе: казалось, будто какое-то солнце освѣтило его, и свѣтъ этотъ падалъ на доктора и на все, что окружало его... Словомъ сказать, это такіе были глаза, какихъ онъ еще никогда никогда не видывалъ! Выраженіе ихъ мѣнялось постоянно -- и все таки они оставались по прежнему неотразимо привлекательными; это были глаза, которые говорили сами, когда обладательница ихъ молчала; въ глазахъ этихъ ясно выражалось сочувствіе -- особенно теперь это хорошо можно было прочесть въ нихъ, когда молодой докторъ, по просьбѣ прекрасной хозяйки, разсказывалъ ей о прежней своей жизни, о томъ, какъ онъ проводилъ время съ Венкгеймомъ. Когда въ разсказѣ его звучали юмористическія нотки, что случалось довольно часто,-- молодая женщина развеселялась какъ ребенокъ; но когда ему приходилось, между прочимъ, упоминать и о своей ранней юности, глаза ея становилися серіознѣе и обнаруживали полное сочувствіе.
По временамъ она вскакивала съ кресла, смотрѣла на часы, стоявшіе на каминѣ, и восклицала:
-- Не понимаю, отчего онъ такъ долго не является! Онъ всегда, по обыкновенію, приходитъ во-время. Впрочемъ, я вовсе не сожалѣю, что его нѣтъ!... Мнѣ только жаль, что вы, любезный докторъ, должны довольствоваться моимъ собесѣдинчествомъ!...
Что касается доктора, то онъ вовсе не находилъ достойнымъ сожалѣнія, что ему пришлось довольствоваться такимъ собесѣдничествомъ; но если онъ теперь и сожалѣлъ о чемъ, такъ это о томъ, что вотъ близка уже минута, когда раздастся звонокъ, явится Венкгеймъ и возьметъ его съ собой. Вообще онъ чувствовалъ себя въ какомъ-то странномъ, возбужденномъ состояніи, котораго прежде никогда еще не испытывалъ. Онъ былъ воодушевленъ; что то опьяняющее ошеломляло его -- и онъ искалъ причину этого, хотя такое состояніе само по себѣ не было непріятнымъ. Докоторъ объяснялъ себѣ это явленіе тѣмъ, что на него вліяли прелестный образъ женщины, находившійся передъ нимъ, и ароматъ фіалокъ и гіацинтовъ, который струился изъ садика и обдавалъ его своими волнами со всѣхъ сторонъ... Этотъ сладкій запахъ чувствовался имъ даже отъ платья его собесѣдницы, особенно если она быстро вставала или садилась.
-- Вы играете на фортепіано? спросилъ онъ, поглядѣвъ на открытый рояль.
-- Да, немножко... Мнѣ вѣдь это нужно.
-- И, конечно, поете?...
При этомъ вопросѣ молодая женщина сначала посмотрѣла на него поразительно-смѣющимися и почти удивленными глазами и потомъ уже отвѣтила: