-- Не безпокойся, я неразборчивъ.
-- Послушай, мы здѣсь одни, тутъ такъ хорошо -- уютно, а потому -- выпьемъ-ка также и за здоровье твоей Фанни!
-- Изволь, выпьемъ! сказалъ Дюрингъ, причемъ физіономія его сдѣлалась нѣсколько серіознѣе.
-- Ужъ если пить -- такъ пить, а не мочить только губы,-- и быть непремѣнно веселымъ! Ты, вотъ, вообрази, что сей кубокъ, наполненный бордосскимъ, есть рѣка забвенія -- Лета, черезъ которую ты переходишь, и затѣмъ, съ бокаломъ пѣнящагося шампанскаго, начинаешь новую, счастливую, веселую жизнь. Вѣдь ты, превосходнѣйшій малый, такой жизни заслуживаешь скорѣе, чѣмъ всякій другой! Ну, и оставь поэтому всѣ заботы, разгони всѣ темныя тучки, да отлетятъ отъ тебя летучія мыши и злые духи темной ночи!.. Прочь ихъ!.. Поставь передъ своимъ умственнымъ окомъ блестящій идеалъ, такой идеалъ, на который ты могъ-бы взирать съ теплою вѣрою!.. Есть-ли у тебя такой идеалъ?..
-- Полагаю, что я могъ-бы имѣть его, отвѣтилъ Дюрингъ, глядя куда-то вдаль.
-- Отлично! И такъ, я пью за здоровье этого чуднаго образа! Да здравствуетъ твой идеалъ и да процвѣтаетъ онъ для тебя!..
Такъ какъ разсказъ нашъ не принадлежитъ къ числу большихъ, то намъ нѣтъ и надобности заниматься описаніемъ этого превосходнаго обѣда "вдвоемъ"; скажемъ только, что обѣдъ былъ устроенъ какъ слѣдуетъ и закончился, по обыкновенію, двумя чашками кофе, сигарами и воспоминаніями вслухъ двухъ друзей объ ихъ прошлой жизни. Баронъ поѣхалъ домой, а Дюрингъ счелъ за лучшее побродить еще довольно долгое время по тѣнистымъ аллеямъ парка, подышать ароматомъ цвѣтовъ и сирени, послушать восхитительныя трели соловья и, наконецъ, полюбоваться съ небольшаго холма на трепетаніе сверкающей зарницы на горизонтѣ. Но мы неможемъ, однако, умолчать о слѣдующемъ обстоятельствѣ: среди такого пріятнаго времяпровожденія докторъ Дюрингъ вдругъ услышалъ (и не безъ нѣкотораго страха), какъ часы пробили десять... Тутъ подумалъ онъ о небольшой, тихой комнаткѣ, въ которой его не было въ данную минуту... Онъ въ первый разъ обманулъ, не пришелъ, его тамъ напрасно прождали!...
Да! и не только обманулъ онъ, но и вызвалъ еще тамъ гнѣвъ, негодованіе. Когда часы били восемь и онъ при послѣднемъ ударѣ ихъ не явился (докторъ всегда въ это время приходилъ) -- Фанни порѣшила встрѣтить его въ такомъ случаѣ "мило-надувшись"; въ половинѣ девятаго было рѣшено принять доктора тоже "надувшись", но уже не мило, а настоящимъ манеромъ; въ девять-же -- появленіе его было-бы принято за поступокъ совершенно нецеремонный, вслѣдствіе чего съ нимъ и слѣдовало уже тогда обойдтись достойнымъ образомъ, соотвѣтствующимъ его поведенію.
А неумолимое время шло да шло; вотъ одна четверть часа пролетѣла, вотъ другая, и канули онѣ въ вѣчность, оставивъ на душѣ тяжелый свинцовый слѣдъ... Настоящее заволакивается черной дымкой, она становится все чернѣе и мрачнѣе, а улетѣвшія мгновенія невольно пораждаютъ тревожныя мысли, ставятъ передъ глазами самые ненавистные призраки, околдовывая и еще пуще омрачая душу Фанни.... Но вотъ пробило и десять часовъ. Госпожа Штраммеръ съ видимымъ неудовольствіемъ объявила, что уже не желаетъ больше ждать этого неблагодарнаго, этого вѣтренника гуляку; а Фанни, терзаемая чувствомъ мести, устремила взглядъ въ непроглядную мглу ночи и проговорила, глубоко вздохнувъ:
-- О-о-о-хъ, ужь эта мнѣ eau de Cypre!..